Журавлиный крик

быстро высушил его слезы. Боец вдруг почувствовал полное душевноеопустошение, притих и, шатаясь, бесцельно побрел по траншее.

   Он ходил долго, слепо натыкаясь на стены, на угол стрелковой ячейки, ив его округлившихся глазах застыла пустота. Споткнувшись о ноги старшины,обутые в кирзовые сапоги, он опустился возле него на колени. Старшиналежал уже неподвижно, разбросав в стороны согнутые в локтях руки и слегкаощерив широкие зубы. В нем теперь не было ничего от прежней командирскойстрогости, только неясно угадывался в застывших чертах какой-то вопрос,удивление, будто он только сейчас понял, кому из них, шестерых, сужденобудет закончить бой.

  

  

  

  

  

  

  

   Вокруг было тихо. Ветер настойчиво гнал низкие лохмотья туч. Во многихместах небо прояснилось, окаймленное белизной облаков. Между тучамиобманчивой скупой лаской проглядывало осеннее солнце, и широкиестремительные тени бесконечной вереницей быстро-быстро плыли по земле.

   Это затишье стало постепенно возвращать к жизни измученного Глечика.Как ни тоскливо и безнадежно было ему оставаться одному, но, убив Овсеева,он почувствовал, что придется стоять до конца. Безразличный к самому себе,не спеша, пренебрегая опасностью, боец ходил по траншее и готовил оружие.Пулемет старшины он перенес в ячейку Свиста, трофейный установил на правомфланге. Потом туда же перетащил и ленты. В ячейке Карпенко отыскалпоследнюю противотанковую гранату, развинтил, посмотрел, заряжена ли, иположил перед собой на бровку траншеи.

   Немцы, залегшие на пригорке, почему-то молчали, но не отходили; то идело появляясь возле берез, что-то высматривали. Вскоре, свернув с дороги,в поле выехали несколько машин с орудиями на прицепе. Глечик понял:гитлеровцы что-то замышляют. Но прежнего страха он уже не испытывал. Намиг в его душе шевельнулось злорадство при виде этих многочисленныхприготовлений врага против него, одного.

   Шло время. Вероятно, наступил уже полдень. Небо становилось светлее,редели тучи, все чаще показывалось нежаркое осеннее солнце. На ветрупостепенно светлели размякшие комья бруствера. Подсыхала дорога. Толькошинель Глечика все еще была влажной, измазанной глиной и пудовой тяжестьюдавила на плечи. Испытывая невольную тягу к теплу и солнцу, боец вылез изсырого затененного окопа и сел на бруствер, свесив безвольные руки.

   Так, пережив страх и угнетающее опасение за свою жизнь, неподвижносидел он на переезде лицом к полю, готовясь к очередному удару. В головебойца лихорадочно пульсировали невеселые мысли.

   В сознании необычайно отчетливо предстала ничтожность всех его прежних,казалось, таких жгучих обид. Как он был глуп, обижаясь когда-то на мать,отчима, болезненно переживая пустячные невзгоды военной службы, строгостьстаршины, нечуткость товарищей, стужу и голод, страх смерти. Теперь всеэто казалось ему каким-то очень далеким и удивительно никчемным, ничтожномелким в сравнении с гибелью тех, кому больше, чем себе, поверил он и с