Журавлиный крик

кем сжился. Да, видно, гибель товарищей была для него первым после смертиотца действительно самым огромным несчастьем. Подсознательно ончувствовал, что, пережив это, стал иным, уже не прежним робким и тихим.Что-то новое, мужественное и твердое, властно входило в его душу...

   Между тем из деревни в поле выехала вереница немецких машин. Ониподались в объезд, в сторону лощины. На пригорке появилось несколькоорудий - враги определенно готовились к штурму переезда. А Глечику такхотелось жить! Пусть в стуже, голоде, страхе, хоть в таком кошмарном аду,как война, - только бы жить.

   Прищурив глаза, он посмотрел на солнце: оно было еще высоко и неторопилось на встречу с ночью, так необходимой бойцу. В тот же миг дослуха его донеслись удивительно тоскливые звуки, отчего он еще вышезапрокинул голову, всматриваясь в поднебесье. Потом улыбнулся и снепонятной, неожиданно сладкой болью в душе долго смотрел в небо. Там,медленно продвигаясь под облаками и надрывно курлыкая, летела в неведомуюдаль коротенькая цепочка журавлей.

   В истерзанной душе бойца ожили полузабытые ощущения далекого детства.Глечик сдерживался, чтобы не расплакаться, - спазмы непонятной обиды то идело сжимали его горло. Он долго смотрел вслед стайке родных с детстваптиц. И когда его глаза уже едва нащупывали в серой подоблачной высималенькую живую черточку, с неба донесся второй тревожно-отрывистый звук,полный печали и тоскливого зова: "Курл!.. Курл!.. Курл!.."

   Вдогонку за исчезнувшей стаей, из последних сил перебирая крыльями,словно прихрамывая, на небольшой высоте летел отставший, видно подбитый,журавлик. От его почти человеческого отчаяния Глечик вздрогнул. Что-тосозвучное своим страданиям услышал он в том его крике, и гримаса боли ижалости искривила круглое мальчишеское лицо. А журавль звал, бросал ввоздушную бесконечность напрасные звуки тревоги, махал и махал ослабевшимикрыльями, устремляясь вперед своей изогнутой шеей. Но догнать стаи он ужене мог.

   Поняв это, Глечик обеими руками схватился за голову, заткнул уши,напрягся, сжался в комок. Так, в неподвижности, он сидел долго, сбитый столку этой безудержной журавлиной тоской. Потом отнял от ушей руки и, хотяв небе уже никого не было, ему все еще слышался исполненный отчаянияжуравлиный крик. Одновременно в душе его росли и ширились родные образы изтого далекого прошлого, которое уходило от него навеки. Как живая, всталав памяти мать - но не та приветливая и ласковая, какой была всегда, аубитая горем и встревоженная его, сына, судьбой. Вспомнилась учительницаКлавдия Яковлевна с ее тихой, неиссякаемой добротой к людям. Появилсяперед глазами непоседа Алешка Бондарь, а с ним - детские их забавы, походыв Селицкую пущу и некогда увлекательные игры в войну - самую проклятую извсех бед на земле. Сжалось сердце от старого раскаяния за Людку,выдуманной любовью к которой некогда дразнили его в школе, за что он едване возненавидел эту девчонку с задумчивыми синими глазами.

   Охваченный властной силой воспоминаний, он не сразу заметил, какоткуда-то возник тяжелый танковый гул. Боец очнулся, когда на пригорок,