Его батальон, часть 2

оправил на Вере гимнастерку, сложил на груди ее всегда залитые йодом руки.Скольких эти руки спасли от смерти, повытаскивали из огня в случайныеполевые укрытия, перевязали, досмотрели, вдохнули надежду. Но вот настал иее черед, только спасти ее не было возможности, оставалось предатьземле...

   Так, тело за телом, уложили и весь второй ряд. Последним осталсяГайнатулин, места для которого в ряду уже не было, и его втиснули в узкующель в изголовье.

   - А что, чем плохо? - сказал Гутман. - Отдельно, зато как командирбудет.

   Он выбрался из ямы, в которую они принялись дружно сдвигать с краевземлю, словно торопясь скорее отделаться от убитых. Волошину было неудобноуправляться с его перевязанной рукой, и он выпрямился. Погребениезаканчивалось, оставалось засыпать могилу и соорудить на ней землянойхолмик, в который завтра тыловики вкопают дощатую, с фанерной звездойпирамидку. На этом долг живых перед мертвыми можно будет считатьисполненным. Батальон, возможно, продвинется дальше, если будет приказнаступать, получит новое пополнение, из фронтового резерва пришлютофицеров, и еще меньше останется тех, кто пережил этот адский бой и помнилтех, кого они закопали. А потом и совсем никого не останется. Постояннымбудет лишь номер полка, номера батальонов, и где-то в дали военногопрошлого, как дым, растет их фронтовая судьба.

   - Ну во, и порядок! - опираясь на гладкий черенок немецкой лопаты, свыдохом сказал Гутман. - Можно курить. Что не доделано, завтра по светломудоделают.

   Заканчивая подчищать землю возле могилы, бойцы вытирали вспотевшие лбыи по одному молча отходили к брустверу возле траншеи. Волошин, закуривсам, передал свой портсигар Гутману, у которого охотно закурили остальные.Вместо спичек у кого-то нашлась "катюша", - побрызгав синеватыми искоркамис кремня, боец высек огонь, и все по очереди прикурили от трута - обрывкатесьмы из ремня.

   - Думал, сегодня закопают, - прервал молчание Гутман. - Да вот самомузакапывать пришлось. Чудо, да и только.

   - Как шея? - спросил капитан.

   - Болит, холера. Недельки две придется покантоваться в санбате. Давноуже не был, прямо соскучился.

   Волошин, не поддержав словоохотливого ординарца, устало сидел набруствере, притупленно ощущая, что в этот злополучный день что-то для негобесповоротно окончилось. С каким-то большим куском в его жизни отошло еготрудное командирское прошлое, и вот-вот должно было начаться новое.Сегодня он побыл в шкуре бойца и хотя и прежде недалеко отходил от него,но все-таки тогда была дистанция. Сегодня же она исчезла, и он полноюмерой испытал всю необъятность солдатского лиха и уплатил свою кровавуюплату за этот вершок отбитой с боем земли.

   Бойцы рядом докуривали, и он чувствовал, что приближалось времяподниматься и идти. Только куда? Как и трое из них, он был ранен иформально имел право идти в санроту, откуда его могли на недельку-другуюотослать в медсанбат. Соблазнительно было поваляться где-нибудь на соломев тыловой деревенской школе, выспаться, отдохнуть от извечных командирских