Его батальон, часть 1

голос его ординарца, который тем временем выбирался откуда-то из темени,наверно, из землянки.

   - Кто такой?

   - Это я, Матейчук.

   - А, товарищ капитан? Проходите, - легко узнал его Матейчук, в однойгимнастерке подошедший к комбату и донесший с собой запах дыма и ещечего-то, приятно-съестного. Часовой с молчаливой бесстрастностью взялавтомат на ремень.

   - Капитан тут?

   - Тут. Проходите.

   Он протиснулся через узкий проход в землянку, в которой было тепло додухоты и возле входа на полу стремительным пламенем сипела под синимкофейником паяльная лампа. Напротив, на устланных лапником нарах, скнижкой в руках лежал командир батареи Иванов. Землянка была полнабензинового чада, смешанного с приятным запахом кофе. Маленькаяаккумуляторная лампочка под потолком неплохо освещала это уютное жилище.

   - Привет, бог войны!

   - Салют, салют, царица полей! - обменялись комбаты шутливымприветствием, и Иванов сказал:

   - Как раз вовремя. Будем пить кофе.

   - Ты все еще кофе пьешь? Завидую, завидую. - Волошин, пригнув голову,приткнулся в ногах командира батареи. - А я свой взвод ДШК потерял. Ходил,ходил...

   - Да он тут, перед нами. В ста метрах ниже, - сказал сидевший накорточках Матейчук. - Могу показать.

   - Ладно, немного погреюсь у вас, - сказал Волошин, потирая озябшиеруки. - Так как настроение, бог войны?

   - Соответственно обстоятельствам. Соответственно обстоятельствам,дружище.

   С капитаном Ивановым они были знакомы еще с довоенного времени, когдакомандирами взводов вместе служили в одном гарнизоне и вместе участвовалив спортивных состязаниях по легкой атлетике. Потом встретились в окружениии относительно счастливо пережили его, хотя Иванов и вышел оттуда счетырьмя бойцами, без пушек. С первого дня наступления гаубичная батареяИванова, выделенная из артполка, поддерживала батальон Волошина, и, кактолько представлялась возможность, Волошин не упускал случая лишний развстретиться с другом, обсудить обстановку, увязать некоторые моментывзаимодействия, а то и просто потрепаться, как с равным, чего он не могпозволить себе в батальоне, где для всех был начальником, или в полку,где, наоборот, почти все были для него начальством.

   - Что читаешь? - заглянул Волошин на обложку книжки. - А, Есенин!

   - Есенин, да. Представь себе, ребята у немца взяли. Убитого. Зачем емубыл Есенин, понять не могу.

   - Может, по-русски читал?

   - Может... Это же, знаешь, поэт! Поэзия, музыка, чувство! Жаль, довойны я его и не почитал как следует.

   - До войны его не читали. О нем читали: кулацкий поэт и так дальше.

   - В чьих-то окосевших глазах кулацкий. А по-моему, самый что ни естьчеловеческий. Вот послушай: "Ты жива еще, моя старушка? Жив и я. Приветтебе, привет! Пусть струится над твоей избушкой..."

   - "Тот вечерний несказанный свет", - закончил Волошин. - Это и я знаю.