Дожить до рассвета, часть 2

рукоятки. Теперь же, сколько он ни бился, ничего с ними сделать не мог.Они будто примерзли там, будто их припаяли намертво, и он, выламывая зубыи раздирая десны, полчаса грыз, крутил, выгибал неподатливую проволоку.Наверно, только после сотой попытки ему удалось захватить оба конца зубамии свести их вместе. Все время он очень боялся, что не успеет, что надороге появятся машины и он ничего им не сделает. Но машины не появились,и, когда граната была готова к броску, он стал терпеливо, настойчивождать.

   Но ждать оказалось едва ли не самым трудным из всего, что ему довелосьпережить за ночь. Чутким, обострившимся слухом он ловил каждый звук вполе, но, кроме неутихающего шума ветра, вокруг не было никаких другихзвуков. Дорога, которая вынудила его на все сверхвозможные усилия и ккоторой он так стремился, лежала пустая. Все вокруг замерло, уснуло,только снежная крупа монотонно шуршала о намерзшую ткань маскхалата,медленно заметая его в колее.

   Все вслушиваясь и решительно ничего не слыша, Ивановский с тоской началдумать, что, по всей видимости, до утра здесь никто и не появится. Нетакая это дорога, чтобы по ней разъезжали ночью, разве кто-нибудь появитсяутром. Утром наверняка должен кто-либо выехать из этого штаба или проехатьв него; не может же штаб обойтись без дороги. Но сколько еще оставалось доэтого утра - час или пять часов, - он не имел представления. Он оченьжалел теперь, что оставил в баньке часы, наверно, это было совсемнеосмотрительно: не зная времени, он просто не мог рассчитать свои силы,чтобы дотянуть до утра.

   Бесчувственными пальцами стискивая рукоять гранаты, он лежал грудью наснегу и ждал. Глаз он почти не раскрывал, он и без того знал, что вокругтусклая снежная темень и ничего больше. В сторожкой ночной тишине былхорошо слышен каждый звук в мире, но тех звуков, которых он так дожидался,нигде не было слышно.

   Оказавшись в неподвижности, он быстро начал терять тепло и коченел,вполне сознавая, что мороз и ветер расправятся с ним скорее, чем это моглисделать немцы. Он все сильнее чувствовал это каждой клеточкой своегонасквозь промерзшего тела, которое не могло даже дрожать. Просто онмедленно, неотвратимо, последовательно замерзал. И никто здесь не мог емуни помочь, ни ободрить, никто и не узнает даже, как он окончил свой путь.При мысли об этом Ивановский вдруг почувствовал страх, почти испуг.Никогда еще не был он в таком одиночестве, всегда в трудную минутукто-нибудь находился рядом, всегда было на кого опереться, с кем пережитьнаихудшее. Здесь же он был один, как загнанный подстреленный волк вбесконечном морозном поле.

   Конечно, он обречен, он понимал это с достаточной в его положенииясностью и не очень сожалел о том. Спасти его ничто не могло, он не уповална чудо, знал, для таких, с простреленной грудью, чудес на войне небывает. Он ни на что не надеялся, он только хотел умереть не напрасно.Только не замерзнуть на этой дороге, дождаться рассвета и первой машины снемцами. Здорово, если бы это был генерал, уж Ивановский поднял бы его ввоздух вместе с роскошным его автомобилем. На худой конец сгодился бы иполковник или какой-нибудь важный эсэсовец. По всей вероятности, штаб в