Дожить до рассвета, часть 1

Пивоваров обернулся на бруствере, метнув в его сторону испуганныйвопрошающий взгляд.

   - Ничего. Все в порядке.

   Ивановский собрался с духом, преодолел боль, боец протянул командирулыжную палку, с помощью которой тот перевалил наконец через бруствер.

   - Так. Теперь на лыжи!

   Тут, наверно, уже можно было идти вдоль рва, прикрываясь со стороныдороги бруствером, местами их неплохо скрывал кустарник.

   Справа в отдалении серели хвойные верхушки рощи, где ждала их удача илинесчастье, слава или, может, смерть - их судьба.

  

  

  

  

  

  

  

   Продираясь на лыжах через кустарник, Ивановский почувствовал приступкакого-то неприятного, все усиливающегося, почти неодолимого беспокойства.

   Было совершенно непонятно, отчего оно именно в этот момент такнастойчиво заявило о себе, в конце концов, кажется, все складывалось болееили менее благополучно: они перешли шоссе, вроде бы их не заметили, совсемуже близка была цель их трудного многоверстного ночного пути. Хотя и спрепятствиями, но приближался финал, наверное, теперь они могли что-нибудьсделать. Правда, их силы разрознились - часть потеряли при переходе линиифронта, двое исчезли в ночи, трое остались на той стороне шоссе, и здесьих оказалось всего лишь двое. Двое, конечно, не десятеро. По вряд лиименно это обстоятельство было причиной его неясного и такого неотвязноготеперь беспокойства.

   Чем ближе они подходили к видневшейся вдали рощице, тем все тревожнеестановилось на душе у лейтенанта. Нетерпение охватило его так сильно, чтоон не мог позволить себе остановиться, чтобы поправить повязку на бедре, -кажется, начала кровоточить рана. Впрочем, он давно уже старался незамечать боли, к ней он притерпелся за ночь. Теперь он даже не слишкомосматривался по сторонам - он изо всех сил стремился к роще, словно тамждала его самая большая в его жизни награда или, может, самая большаябеда. Пивоваров, весь в поту, который он уже перестал вытирать с лицарукавом маскхалата, старался не отстать, и они, запыхавшись, скорым шагомподнимались по краю кустарника. Было уже совсем светло, дул несильныйморозный ветер, небо, сплошь заволоченное тучами, низко свисало над серым,невзрачным, подернутым дымкой пространством.

   Достигнув вершины пригорка, Ивановский сквозь голые ветки ольшаникапоглядел вниз. Перед ними была ложбина с вдавшимся в нее языкомкустарника, в котором лейтенант едва узнал тот ольшаничек, где они сВолохом дожидались ночи. Но вместо тогдашней чащобы, давшей приют семерым,теперь сиротливо чернели на снегу мерзлые прутья чахлых деревцев, вкоторых едва ли могла спрятаться птица, не то что человек. Зато напригорочке через ложбину, как ни в чем не бывало безмятежно зеленелхвойный гаек, обнесенный нечастыми столбами немецкой ограды, у которой имтак не повезло в прошлый раз, но должно повезти, не может не повезти внынешний.

   При виде знакомой изгороди у лейтенанта немного отлегло на душе -