Волчья яма

- Знаешь, в Евангелии сказано: не убий. Думаешь, почему так сказано, что им, врага твоего жалко? Тебя жаль, того, кто убивает. Даже если и есть за что. Думаешь, ты его убиваешь? Э, нет - себя убиваешь! Пуля, она ведь поражает двоих. Одного - прямо, а другого погодя, рикошетом. Вот в чем суть. Я уже нагляделся. Одному в Минске жена изменила. Горячий был, молодой. Ну и укокошил ее заодно с ее полюбовником, кстати. И все так обставил, что следствие зашло в тупик. Мол, пошли и пропали, может, куда уехали. И что думаешь: ему легче стало? Дудки! Высох весь, исхудал, рак подключился. В коридоре под лестницей повесился. Без суда и следствия.- Ну конечно, - согласился солдат. - У Достоевского так же - «Преступление и наказание»...- Достоевский что! Достоевскому и не снилось, что у нас творится. Сын отца убивает. Отец дочку малолетнюю насилует. А ты - Достоевский...- Так что же тогда - делай что хочешь? Есть такие, они все могут.- Да, могут. На все способны. Но их способом против них нельзя. Ни за что нельзя.- Каким же тогда способом можно?- А против них нету способов, - глубокомысленно закончил бомж.- Вы уверены?- Абсолютно. Они сами себя прикончат. Рано или поздно. Как пауки в банке. Если в банку к паукам бросить, например, шмеля, они все набросятся на него и прикончат в один момент. А если их там не трогать, подождать - сами себя сожрут. Потому что никого не жрать они не умеют. Точно! Наукой доказано, - видимо, довольный своим ответом, бомж хитровато засмеялся.Солдат молчал, ковырял прутиком в песке.- Убийство - двойная беда. Даже если и не поймают, не засудят. Тебя же, наверно, ловили?- Не знаю, - пожал плечами солдат. - Может, и сейчас ловят.- Ну тогда тебе нельзя отсюда высовываться. Тут еще, может, и пересидишь.- Чего же я тут дождусь?- А знаешь, все может быть. Власть переменится или там амнистия. У нас же все меняется. Или путч новый. Или еще где реактор рванет, - бомж опять засмеялся.- А радиация? - поднял голову солдат.- Вот я и говорю: если раньше радиация не скрутит. Она коварная сука, подбирается на кошачьих лапках, а хватает, как тигр.- Откуда вы знаете?- Знаю, - уклончиво ответил бомж. - По себе чувствую.Такой поворот разговора задел солдата, и он молча поднялся. Пошел берегом, рассеянно поглядывая на реку, будто река могла утешить. Было обидно за свою злосчастную долю - и почему ему досталась такая? Почему он попал к этому гаду Дробышеву, а не к какому-нибудь другому сержанту? И мало ему было беды в полку, так еще влез в эту зону. Наверно, она действительно страшная, напрасно некоторые в это не верят. Но тех, кто с ней столкнулся, уже не обманешь. А вот он обманулся. Хотя куда ему было деваться после всего, что он натворил и что сотворили с ним? Может, стоило прихватить оружие? Но вот бомж говорит про рикошеты. Пожалуй, хватит ему и одного рикошета, который, кажется, уже поразил его.Многое в собственной судьбе солдата казалось ему нелепым, а то и вовсе скверным. Из людей, встреченных им на его пути, редко кто вызывал уважение. К бомжу он с особенным вниманием прислушивался с первого дня - все-таки нечасто ему приходилось встречать таких людей. Но скоро понял, что во всем разные они люди. Способ существования бомжа и некоторые его суждения иногда смущали солдата, привыкшего с детства внимать словам старших. В их словах и поступках парню всегда хотелось видеть прежде всего ясность и определенность - качества, которых, наверно, недоставало самому. Но не всегда он находил их и у старших. Начиная от мелких передряг и кончая вселенской катастрофой, какой явился Чернобыль.