Волчья яма

Возле костерка он и задремал - как обычно, положив голову на колени, и проснулся оттого, что кто-то оказался рядом. Это была женщина, и ее голос звучал в тишине с пугающей ласковостью.- Бедненький, скорчился, как сиротка, - говорила женщина, опускаясь на землю рядом. Ее легкая рука легла на его плечо, лицо близко приблизилось к его лицу, и он ощутил незнакомое ее дыхание. - Наверно, озяб?- Да нет, ничего, - тихо ответил он неожиданно для себя - доверчиво.- Ты же такой молоденький... Хочешь, я тебя погрею?Солдат вздрогнул от настойчивого прикосновения ее рук, попытался отодвинуться. Похоже, испугался и уже готов был возненавидеть себя за этот свой испуг. Но что-то протестующе колючее поднялось в нем изнутри, и он сказал:- Не нагрелись... там? Женщина тихонько засмеялась.- Нагреешься с вами. Один старый, другой малый.- Ну и пусть, - сказал он. - Зачем же тогда вяжешься?- Отощали, видать. На лягушках, - после паузы вздохнула женщина и четко произнесла с сожалением: - Что ж!Потом, отстранившись, свернула цигарку с «травкой», прикурила от тлеющего прутика и встала.- Светает. Пойду. На Украину в какую сторону? Туда? - махнула она рукой.- Ну, - рассеянно отозвался он.- Я тут заплутала маленько, давно не ходила. Другие дела были! Он вдруг вспомнил поразивший его вчера рассказ.- А киллер?- Что? Ах, киллер! - и рассмеялась, легко, искренне. - А вы и поверили?.. Чепуха все. Это - по пьянке...Не прощаясь, она быстро пошла вдоль речки к камышовой затоке, потом остановилась, и в утренней тишине свежо прозвучал ее удалявшийся голос:- Наврала я вам. Так что - всерьез не принимайте.Солдат сначала поднялся, вглядываясь в ее отдаляющуюся фигуру, затем опустился в растерянности. И когда спустя полчаса с обрыва к нему спрыгнул бомж, сказал только:- Ушла.- Пусть идет, - беззаботно ответил бомж. - На Украине наркота дешевле.Солдат не стал ему ни о чем рассказывать, ни тем более спрашивать. Он не все понимал. Но и того, что понял, с него хватило.На несколько дней их наибольшей заботой стали лягушки.С раннего утра бомж отправлялся на недалекое болото; солдат тем временем подкладывал в костерок дров, чтоб дольше горело, и лез на обрыв. Поблизости в бору он уже подобрал все, что могло гореть, за сушняком надо было идти подальше. Издалека тащить дрова к речке становилось труднее, несколько раз в пути солдат отдыхал, взмокнув в своем истрепанном бушлате. Бушлата он не снимал, как никогда не снимал своей телогрейки бомж. Все мое ношу с собой, сказал тот однажды, когда солдат заметил, что стало жарко и не мешало бы раздеться. Но бомж, пожалуй, был прав, если учесть его опыт проживания в зоне, который солдат лишь начал осваивать.О политике они почти не разговаривали, будто политика их не касалась. Похоже, в зоне они вышли из-под влияния политики, как и власти в целом, и подчинялись единственно не менее строгим законам природы. Законам выживания. Лишь однажды утром, встав, чтобы сменить солдата возле костерка, бомж сказал будто в продолжение прежнего разговора или, может, чего-то увиденного во сне:- Знаешь, солдат, вообще-то я за коммунизм. На черта мне этот капитализм!- Наверно, потому, что капиталов нет?- Нет, не потому. При коммунизме меня, наверно, давно бы в тюрьму посадили. А тут, пока кого не убьешь, не посадят.- А вам что, в тюрьму хочется?- Не то чтобы хотелось. Но в тюрьме, если разобраться, рай. Особенно зимой. Тепло, кормят, компания какая-то... Одно плохо - летом на волю не отпускают. А я волю люблю. Просто дивлюсь порой, как я стерпел двадцать лет армейской каторги. Удивительно! Правда, там была техника. Вот техники не хватает мне.