Волчья стая

   Они еще не сообразили, как реагировать на все это, как рядом, в санях,раздался заливистый озорной смех их радистки. Откинувшись на соломе, онабезудержно хохотала, уронив на дорогу шапку, из-под которой вывалиласьцелая копна светлых, бережно подрезанных волос.

   - Ой, не могу! Ой, кончаюсь!..

   Несмело поддаваясь ее веселью, они заулыбались, с опаской поглядывая наельник, откуда не сразу, настороженно, вылез радист. Не опуская автомата,он остановился на дороге, будто не зная, как отнестись ко всему этому ипрежде всего к обескураживающему смеху его напарницы.

   Наконец, вволю насмеявшись, она взяла с дороги шапку и аккуратноподобрала в нее рассыпавшиеся волосы.

   - Ладно, Лещев, хватит! Посмешили партизан...

   Лещев после этих слов нерешительно опустил автомат, подошел и боком селна самый задок саней, будто еще не веря, что напрасно испугался сам инапрасно напугал остальных. Все замолчали, было неловко, радистка с трудомотходила от своего долгого смеха.

   А на другой день она плакала.

   Какой-то отряд в Волкобродском урочище ввязался в бой с полицаями, иразведчики вынуждены были объезжать это неподходящее место, припозднилисьи заночевали в знакомой деревне у связного. Дядька хорошо принял их,натопил в хате и разостлал на полу куль соломы, на котором они и улеглисьспать. Радистка же попросилась на печь, к хозяйке, где она никогда в жизнине спала. Она долго и подробно расспрашивала хозяйку, как и что тамнагревается, куда идет дым, какие и для чего травы торчат по углам и что вмешочках в печурке. Перед тем как лечь спать, они распределили времяохраны во дворе, хотя дядька и взялся охранять их сам, но Левчук не хотелполагаться на одного дядьку. Чтобы никто не остался в обиде, как это былозаведено в разведке, бросили жребий - каждый вытащил из его шапки бумажкус обозначенным на ней часом заступления на пост. Всем по два часа за ночь- такая работа! Она также захотела стоять наравне со всеми и вытащилабумажку четвертой смены, с трех до пяти - самое неудобное и сонное времяночи. Стоявший до трех Левчук предложил поменяться, но она ни за что несогласилась, она хотела исполнять свои партизанские обязанности наравне совсеми. Левчук не очень настаивал, он старался угождать ей во всем и ночью,отстояв свое время, продрогший от холода, зашел в хату. На загнеткемерцала заставленная заслонкой коптилка, храпели на соломе ребята, онтихонько протопал в промерзших сапогах к запечью и позвал радистку. Она неотозвалась, а иначе будить он не решился, он просто не отважилсядотронуться своей рукой до ее высунувшегося из-под одеяла остренького вгимнастерке плеча. Позвал еще раз, но она так сладко спала, что он третийраз звать не стал, погрел возле печи руки и вышел. Он отстоял и еще двачаса - за нее, а потом уже разбудил ребят, и они начали собираться вдорогу.

   Вот тогда она и расплакалась.

   Плакала от обиды на себя, оттого, что так безбожно проспала свою первуюв жизни боевую службу и что они так некстати пожалели ее. Весь следующийдень она была угнетенно-молчаливая, и Левчук ругал себя за