Волчья стая

добрый. А доброта не может стать злом.

   - Что ты говоришь? - язвительно удивился Левчук и вскочил на ноги. - Неможет? Вот смотри. Я буду добрый и скоренько сплавлю тебя куда в деревню.В первую попавшуюся. Ты же хочешь, чтобы скорее куда определиться. Ведьправда? Чтобы тебе успокоиться. Вот я тебя и пристрою. А немцы через деньи схватят. Так нет, я недобрый, я тебя мучаю вот, тащу, а ты проклинаешьменя, правда? И все-таки я, может, туда затащу, где спокойнее. Где тыродишь по-человечески. И присмотреть будет кому.

   Он выпалил это одним духом, запальчиво, и она промолчала. Но Левчуку ненадо было ни ее согласия, ни возражения - он был уверен в своей правоте.Он давно воевал и знал, что на войне другой правоты быть не может.Какая-то там доброта - не для войны. Может, в свое время она и не плохаяштука, может, даже случается кстати, но не тогда, когда тебя в любоймомент подстерегает пуля.

   Клава затихла, погрузившись в свои нелегкие думы, а он босиком отошелпо колючей траве на пригорок, через верхушки сбегавших вниз сосенокпосмотрел на пойму. Кажется, в той стороне не было ни дорог, ни деревень,не слышно было никакого звука и не видно никакого признака присутствиянемцев. Наверно, все же они неплохо забились в эту лесную глушь, если бытолько им попалась какая-нибудь деревня. Им теперь крайне нужна былакакая-нибудь деревенька, хутор, лесная сторожка с людьми, без помощикоторых Клава не могла обойтись.

   Левчук тихонько прошелся по пригорку между молодых сосенок, послушал и,осторожно ступая босыми ногами по колючей земле, вернулся к Клаве.Радистка лежала на боку, с закрытыми глазами, и он с некоторым удивлениемвспомнил, как она оправдывала Платонова. Довел девчонку до невеселойжизни, погиб сам, но и мертвый все еще для нее что-то значил. Впрочем,любила, потому вся эта каторга, на которую он ее обрекал, и кажется ейсладким раем.

   Он тихонько присел на траву, ближе пододвинул к себе автомат. Оченьхотелось лечь, расслабить усталое тело, но он боялся невзначай заснуть ине ложился. В тиши утреннего леса он начал думать об их положении, обедолаге Тихонове, о том, где бродит теперь Грибоед. И конечно, не мог недумать о Клаве.

   Насчет Платонова она, возможно, была и права, Платонов был человекрассудительный, на редкость справедливый ко всем и не по-военномуспокойный. Левчук знал его еще с довоенного времени, когда они вместеслужили в Бресте - Левчук командиром отделения связи, а капитан Платонов -ПНШ полка по разведке. После окружения и разгрома дивизии Левчук перебилсязиму в деревне у отца, а весной, когда их группа слилась с группойУдарцева, он встретил там и Платонова. И удивительное дело: бои, разгром,лесная, полная явных и скрытых опасностей жизнь, казалось, ничуть неповлияли на характер капитана, который по-прежнему оставалсяуравновешенным, бодрым, одинаковым со всеми - начальниками и подчиненными,никогда не порол горячки, всегда старался поступать обдуманно, наверняка.Он изменил себе только однажды, поступив второпях, необдуманно, и эта егонеобдуманность стоила ему жизни.

   Началось все с двух красноармейцев, которые в конце мая появились в