Волчья стая

   - Сравнил! Это же чистый, фабричный... А то самогон...

   - Так что, что фабричный. Кажу, приемней, мякчей быдта.

   - А ты выпьешь? - Левчук поднял глаза на Клаву.

   - Так нельзя же мне, видно, - смущенно ответила Клава.

   - А чаму? - сказал Грибоед. - И выпей. Бывало, моя, как кормила, такиногда и выпье. В свята. Ребенок тады добра спить.

   - Ну я немножко...

   Она поднесла флягу к губам и немножко сглотнула, будто попробовала.Левчук удовлетворенно крякнул - чужое удовольствие он готов был переживатькак свое собственное.

   - Ну вот и хорошо! Теперь есть будем. Бульбочка хотя и нечищеная, авкуснота. Правда?

   - Вкусная картошка, да. Я, кажется, никогда в жизни такой не ела.

   - Как грибы! Соли бы чуток побольше, а, Грибоед? - с намеком сказалЛевчук. Но Грибоед только повертел головой:

   - Нет, не дам. Савсем мало осталося. Яще треба буде.

   - Не знал я, не знал. Скупой ты.

   - Ну и что, что скупой? Каб же ее больше было. А так... На раз языкомлизнуть.

   Клава съела пару картофелин и откинулась спиной к стене.

   - Ой, как в голове закружилось! - сказала она.

   - Это ничего, это пройдет, - успокоил ее Левчук. - У меня у самогооркестр играет. Так весело.

   Грибоед неодобрительно посмотрел на него. Морщины на лице ездовогопрорезались четче, что-то характерное и осуждающее появилось в его всегдаобеспокоенном взгляде.

   - Чаго веселиться? Яще солнце вунь где.

   - Ну и что?

   - А то. До вечера яще вунь кольки.

   Левчук с очевидным аппетитом уплетал картошку. Как и двое других, онустал за ночь, проголодался и теперь захмелел немного, тем не менеенеизвестно почему чувствовал себя уверенным и сильным. Конечно, онпонимал, что может случиться разное, но у него был автомат, одна крепкая,здоровая рука, хотя и второй он уже наловчился, превозмогая боль, помогатьздоровой. За войну он перебывал в десятках самых невероятных переделок,изо всех пока что выбирался живым и теперь не представлял себе, что в этойтиши с ними может случиться скверное. Самым скверным, конечно, былопогибнуть, но гибель не очень пугала его, он свыкся с ее неизбежностью и,пока был живой, не очень пугался смерти. Силы для борьбы у него доставало,так же как и готовности постоять за себя.

   Другие вели себя иначе.

   На Грибоеда все заметнее начала находить какая-то тяжелая задумчивость,будто он вспоминал что-нибудь невеселое. Жуя картофелину, вдруг переставалдвигать челюстями и замирал, неподвижным взглядом уставясь перед собой.Клава все успевала делать одновременно: и ела и все время с какой-тонервной обеспокоенностью охаживала младенца, вместе с тем будтовслушивалась во что-то, слышимое одной ей. Левчук уже не однажды заметилза ней эту особенность и, доедая картофелину, сказал:

   - Что ты все ушами стрижешь?