Волчья стая

предложение Левчука и все сидел, печально уставясь перед собой.

   - Век сабе не дарую: ну нашто я его тады в Выселки взял? Пачаму я его вземлянке не кинул?

   - Ты это про кого? Про сына?

   - Ну. Пра Володьку. Век сабе не дарую...

   - А я вот себе не дарую - отца не послушал, - подхватив разговор,оживился Левчук и сел ровно. - Это же я в сорок первом домой прибег -хорошо, недалеко бежать было - от Кобрина до Старобина. Под Старобиномдеревня моя, Курочки называется. Как немцы расколошматили полк, так мы ктогде оказались: кто в плену, кто на восток подался, кто в лес. А я к батеприбег. Прибег, военное с себя сбросил, цивильное натянул, бате помогаю,живу. Батя говорит: спрячься, пока суд да дело, а я где там! Герой! Кого ябуду бояться? Немцев пока нет, один полицай на деревню - Козлюк, здыхляктакой, недоделок, ходит с повязкой, драгунка на ремне. Так что, я его будубояться? У меня у самого СВТ в варивне под стрехой, если что, я его вразшпокну. И правда, он меня не трогал, побаивался. Но вот под весну таких,как я, вызывают в район регистрироваться. Некоторые пошли, испугались - итю-тю! Забрали. Раз такое дело, я за СВТ - и в лес. Вот тогда Козлюк иосмелел. Приехал с оравой районных бобиков - и за батю. "Где сын?" - "Незнаю". - "Ах не знаешь, так мы знаем!" И забрали батю. И - тю-тю батя.Из-за меня, героя. Очень смелого. А что бы послушать да спрятаться. Такгде там отца слушаться. Он же на печи сидел, а я повоевал уже. ЗащитникРодины, а батю защитить не сумел.

   Малый на руках у матери начал проявлять беспокойство - затрепыхался всвоем шелковом сверточке и впервые, наверное, подал свой тихий, плаксивыйголос. Клава взяла его - очень бережно и неумело, тихонько приговариваячто-то ласковое, и Грибоед сказал понимающе:

   - Ага, давай, давай! Бач, есть хоча. Ну а ты адвярнися, чаго не бачыв?

   Левчук отвернулся, и Клава пристроила ребенка к груди, слегкаприкрывшись дерюжкой.

   - А и хорошо! Ей-богу! - сказал Левчук, снова вытягиваясь на полу. - Небыло бы войны, была бы у меня женка. Имел одну на примете. Ганкой звали.Да где там - ни Ганки, ни женки. Война!

   - Господи! - с внезапно прорвавшейся болью сказала Клава. - Да разве японимала, что такое война! Я же сама пошла, сама напросилась. Брать нехотели, по блату в радиошколу устраивалась. Думала... А тут! Господи,сколько тут горя, сколько крови, смертей! Как тут люди выдерживают, те,которые местные? Ну, мужчины, это понятно. А то женщины, девушки, дети.Их, бедных, за что? Бьют, собаками травят, сжигают. Да еще с такойзвериной жестокостью!

   - Во потому и бьють, - сказал Грибоед, тяжело вздохнув. - Бо беззащиты. И разрешается. Партизанов не дуже побьешь - сдачи дать могут. Агэтых, як овечек. Приедуть, обкружать, погонять всех в клуб или в сарай,нибы документы проверить. Усе знають, что не документы, а идуть. Надеются.Уже и запруть где, а все надеются: а вдруг пужають? И уже стрелять начнуть- все надеются: а може, не всех. Так до самой смерти все надеются налепшее. Каб яно спрахла, тое надеянье. Як яно помогае им уходвать наших!

   - Ну хорошо, бьют немцы. А то ведь и наши. Полицаи эти. Как же у них