Волчья стая

прошлому, к тем двум партизанским дням, которые в конце концов и привелиего на эту скамейку. Теперь ему не было надобности припоминать, напрягатьсвою немолодую уже память - все, что произошло тогда, помнилось домельчайших подробностей, так, если бы это случилось вчера. Три десяткалет, минувших с тех пор, ничего не приглушили в его цепкой памяти,наверно, потому, что все пережитое им в те двое суток оказалось хотя исамым трудным, но и самым значительным в его жизни.

   Множество раз он передумывал, вспоминал, переосмысливал события техдней, каждый раз относясь к ним по-разному. Что-то вызывало в немзапоздалое чувство неловкости, даже обиды за себя тогдашнего, а что исоставляло предмет его скромной человеческой гордости. Все-таки это былавойна, с которой не могло сравниться ничего последующее в его жизни, а онбыл молод, здоров, и особенно не задумывался над смыслом своих поступков,которые в большинстве сводились лишь к одному - убить врага и самомуувернуться от пули.

  

  

  

  

  

  

  

   Тогда все шло само по себе - трудно, тревожно, голодно, они пятые суткиотбивались от наседавших карателей, вымотались до предела, и Левчуку оченьхотелось спать. Но только он задремал под елкой, как кто-то его окликнул.Голос этот показался знакомым, и сон его с той минуты ослаб, готовыйисчезнуть совсем. Но не исчез. Сон был такой неотвязный и с такой силойвладел организмом, что Левчук не проснулся и продолжал лежать в зыбкомсостоянии между забытьем и явью. В полусонное его сознание то и деловрывалось ощущение тревожной лесной реальности - шума ветвей в кустарнике,какого-то разговора поодаль, звуков негромкой, хотя и недалекой, стрельбы,которая не затихала вокруг с первого дня блокады. Однако Левчук упорнообманывал себя, что ничего не слышит, и спал, ни за что на свете не желаяпроснуться. Ему надо было поспать хотя бы час, кажется, он впервые в жизнизаимел такое право на сон, которого теперь, кроме немцев, никто не моглишить его в этом лесу - ни старшина, ни ротный, ни даже сам командиротряда.

   Левчук был ранен.

   Ранило его под вечер на Долгой Гряде, вскоре после того, как ротаотбила четвертую за день атаку и каратели, постаскивав с болота своихубитых и раненых, немного успокоились. Наверно, они ожидали какого-топриказа, а начальство их медлило. Нередко случается на войне, чтокомандир, четыре атаки которого не принесли успеха, чувствует надобностьподумать, прежде чем отдать команду на пятую. Уже несколько поднаторевшийв военных делах Левчук догадался, сидя в своем неглубоком, перевитомкорнями окопчике, что каратели выдохлись и для роты наступил какой-никакойперерыв. Выждав еще немного, он опустил на бруствер увесистый прикладсвоего "дегтяря" и достал из кармана недоеденную вчера горбушку.Настороженно поглядывая перед собой на неширокое лесное пространство сосокой, кустарником и неглубоким мшистым болотцем, он сжевал хлеб,несколько заморив червяка, и почувствовал, что хочет курить. Как на беду,курево кончилось, и он, прислушавшись, окликнул соседа, сидевшего