Волчья стая

птицу. Даже привычные к человеку сороки и те ошалело и молча неслись надсамой водой, уходя прочь от пугающего огневого грохота.

   Прижимая к груди младенца, Левчук бежал, прыгал, раскачивался намшистых, обманчиво неустойчивых кочках, где успевая перебежать раньше, чемони погрузятся в воду, а где и нет. И тогда снова, в который уже раз,оказывался по пояс в торфянистой жиже, бросаясь то в одну, то в другуюсторону, лихорадочно стараясь выбраться на что-нибудь твердое. Мокрая егоодежда противно облипала тело, при каждом шаге ржавой водой плескало влицо. Но он перестал дрожать, он начал уже согреваться. Он только берег,чтобы невзначай не выронить, свой сверток с маленьким в нем существом, асебя уже оберегать перестал. Самое трудное, кажется, постепенно кончалось,болото он одолел, впереди на пригорке плотной стеной зеленел ельник,значит, там начинался берег. Только что его ждет на зеленом том берегу?

   Наконец он выбрался из болота и по мокрому, но уже устойчивому подногами торфянику взбежал на заросший сивцом и вереском песчаный пригорок.Сапоги его, все цвиркая и чвякая, непривычно затопали по сухому. На видон, пожалуй, был страшен - мало что мокрый с головы до ног, так еще весьоблепленный тиной; на плечи и рукава понацеплялось каких-то волокнистыхводорослей, ряска и прочая зеленая мелочь облепили всю его одежду. Номалого он, кажется, намочил не очень, и если тот неспокойно ворошился впиджаке и плакал, то, видно, больше от голода. Этот его плач и подгонялЛевчука. Трещавших за болотом выстрелов он не очень боялся, их угрожающаявласть над ним кончилась, и теперь его подгоняла новая забота.

   Он бежал. Он боялся за жизнь младенца и не хотел терять время на то,чтобы выжимать одежду, отдыхать. Взобравшись на пригорок, он продралсясквозь густую чащобу ельника и очутился на узенькой, хотя и хорошонаезженной лесной дорожке. "Если есть дорожка, то должна где-то быть идеревня, - с облегчением подумал Левчук, - только бы не наткнуться нанемцев".

   Он устало бежал по ней минут, может, десять, и от этого его бега малышпомалу затих, а потом и совсем умолк - заснул или просто укачался на егоруках. Тогда Левчук перешел на шаг. Он уже согрелся и начал приглядыватьсяк лесу, собираясь где-нибудь присесть и переобуться. По всей видимости,немцев тут не было, а идти ему придется еще неизвестно сколько, так онпросто изуродует ноги в мокрых, со сбившимися портянками сапогах.

   Только он подумал об этом, увидев высокие, по пояс, заросли папоротникау самой дороги, как услыхал близкие голоса и топот лошадиных ног. Онпроворно сбежал с дороги, но было уже поздно, и всадники на лошадях успелизаметить его. Сгорбясь за кустом можжевельника, он напряженно выжидал,надеясь, что, может, они проедут. Но они не проехали. Топот на дорогевдруг оборвался, и едва не над его головой повелительно прозвучало:

   - Эй, а ну вылазь!

   Левчук в сердцах выругался - какого черта еще пригнало? Судя по голосу,это были вроде бы наши, но кто знает, может, немцы или полицаи? Невыпуская из рук младенца, он осторожно вытащил из кобуры парабеллум,тихонько склонился за кустом, чтобы выглянуть на дорогу, и неожиданно