Блиндаж

— Вы тутака?..Не сразу в ответ послышался сдержанный стон, который еще больше встревожил ее, и Серафимка, едва одолевая страх, полезла в темень.— Казали, поесть. Так вот принесла бульбочки.Человек пластом лежал в углу на разостланной шинели, в полумраке едва белело его обмотанное бинтами лицо.— Воды мне.— Воды?..Серафимка виновато удивилась: про воду она и не подумала, она несла поесть. Но, правда, если больной, раненый, надо ж воды, как же она не сообразила сразу?..Узелок с миской она оставила в блиндаже, а сама выползла в траншею, размышляя, где бы взять воды? Кроме луж в воронках да на торфянике, другой воды вокруг не было, нужно бежать домой.Где шагом, а где трусцой она преодолела страшный косогор, добежала до картофляника, тут стала спокойнее. Дождик все сыпал — мелкий, но неутихающий; она уже порядком промокла — и куртка, и юбка; босым ногам дождь был не страшен, хуже, что намок платок — второго такого теплого у нее не было.Еще издали она всмотрелась в свой двор за вишенником — нет, кажется, нынче там не было никого. Соседская хата сгорела дотла: и постройки, и амбар, хлевки, остались только заборы да черная громадная Ахремова печь с закопченной трубой, какие-то рогули в истопке. На огороде, однако, покачивался на ветру крюк старого склоненного журавля над их общим колодцем. Там должно быть и ведро, жбан же Серафимка взяла свой в сенях и по тропке побежала к соседскому пепелищу, на котором еще кое-где слабо дымились уголья даже в дождь, вблизи увидела кучу камней на месте былого овина, да в истопке на прежнем месте стоял забросанный головешками Ахремов жернов, на котором и она когда-то изрядно помолола зерна. Своего жернова у нее не было. Этот же только обгорел немного с уголков деревянного желоба, а так камни были целы и готовы к работе.Серафимка налила в жбан воды из колодца и вдоль забора снова отправилась в поле.В этот раз блиндаж нашла быстрее, чем давеча, еще издали увидев приметный взгорочек, и, затаивая в душе страх от предстоящей встречи, влезла в блиндаж. Раненый, как и прежде, лежал на спине, лишь отрывисто бросил, едва услышав ее:— Тетка?— Она самая! Вот водицы вам.Командир вытянул руку с растопыренными пальцами, в которые она вложила шейку своего жбанка, приподнявшись, глотнул воды и снова лег спиной на землю.— Спасибо.Она переняла из его рук жбанок и, не зная, куда тут приткнуть его, держала возле себя.— Может, ты и спасешь меня, тетка? — помолчав, горестно сказал раненый.— Так абы как-то можно было, — легко отозвалась она, стоя перед ним на коленях. — Вот перекусить вам, хлебца и бульбочки.Не поднимаясь, он молча протянул к ней руку, и она подала ему краюшку, затем в другую вложила пару холодных позавчерашних картофелин. Командир с готовностью все взял, но тут же изнеможенно опустил на живот занятые едой руки.— Спасибо вам.— Так пожалста. Извините, больше нет ничего. Было сало, так Пилипенки забрали.— Какие Пилипенки?— А, худые люди. Здешние.— Худые?— Ага. Очень дрянные. Просто никчемные.Командир помолчал, подумал и, все не поднимая рук с едой, спросил:— А ты кто же будешь?— Да баба. Колхозница. Серафимой кличут.— Ну что ж, значит, Серафима? Семья у тебя большая?— Не-а. Одна я.— Одна?— Одна. Одинокая, — грустно призналась Серафимка.— В Любашах живешь?— В Любашах, ага. Попалили Любаши, одни головешки остались.— Да-а, — задумчиво сказал командир и смолк. Она тоже молчала, не зная, что сказать еще.