Блиндаж

— Да-да. Вы ж тут были как-то. Еще с Николаем.— Десять лет тому, — подтвердил Демидович.Она отворила дверь в сени, прошла оттуда в темную хату. Здесь, как и на улице, было выстужено, холодно, из позатыканных подушками и лохмотьями окон ощущалось дыхание ветра.— Темно, посветить нечем, — сказала она. — Вот на скамью присядьте.— А светить и не нужно, не то время, — согласился гость. — Я сяду.— Ага, вот здесь.Демидович тяжело со вздохом опустился на скамейку перед печью и смолк. Серафимка тоже молчала, ожидая услышать от гостя о его нужде. А тот все спрашивал у нее:— Кто-нибудь еще уцелел в деревне?— Все попалено. С этого конца так одна хата и осталась.— Значит, повезло тебе.— Повезло.Снова помолчали, и она стала немного беспокоиться, ведь ждали дела, нужно сварить бобы или истолочь крупу, а этот человек занимал время, не говоря, что ему нужно. И тогда она расслышала, что дышит он с натугой, как-то часто и неглубоко, как дышат очень простуженные люди.— Серафима, мне. переночевать нужно.— Вот как! — почти искренне удивилась она.— И это, простыл я.— Ай-яй, — посочувствовала она. — А дома?..— В том-то и дело, что домой нельзя мне. Теперь как партийному. Сосед же у меня пришел, Асовский. Тот, репрессированный.— Ой-ей! — совсем уж удивилась Серафимка от порога.Репрессированного четыре года назад Асовского она немного знала, видела на улице, когда жила у брата в местечке. Он всегда задумчиво ходил с портфелем, немолодой уже мужчина, в очках без дужек, с тонкой седоватой бородкой, и никогда ни с кем не здоровался, будто не замечал никого. Говорили тогда, что этот Демидович где-то выступал против Асовского, и если тот вернулся, то в самом деле.— Так это самое. Уж ты меня не прогонишь?— Ай, что вы говорите! Как же я прогоню!— Вот я так и подумал: Серафима не прогонит. Все же мы с ее братом вон как дружили.Он крепко закашлялся — плохим застарело-простуженным кашлем, когда так трудно откашливается и все хрипит в груди. Серафимка нахмурилась, конечно, нужно помочь больному человеку, но было и боязно: а вдруг утром опять припрутся Пилипенки? Уж, наверное, сейчас они не лучше того Асовского, и как бы не накликать беды на обоих? Но ведь и как откажешь человеку, когда такой холодище?— Вот только печь у меня выстуженная, дым не идет. Но вы уж в запечье...— Хорошо, — покорно сказал Демидович и поднялся со скамьи.Она что-то кинула-положила на нары в запечье, взбила свою подушку. Он лег, не раздеваясь, и она накрыла его старым тулупом. Слабым голосом он попросил:— Может, еще чем накроете? А то трясет всего.Она набрала каких-то лохмотьев и старательно укутала и голову, и ноги Демидовича, который, слышно было, и в самом деле трясся даже после этого.— Зелья вам нужно заварить. Ну вы лежите, а я, может, в грубке затоплю.Все кашляя, он остался в запечье, а она принесла дров и принялась растапливать грубку. Постепенно, как бы нехотя, дрова все же загорелись. Дым немного сочился сквозь дверцу, но шел и в дымоход — все же было лучше, чем в печи, откуда он весь валил в хату. Вот только сварить что-либо в грубке было тесно и неловко, нужно было ждать, когда немного перегорят дрова.Накашлявшись, Демидович, видать, уснул. В хате, как всегда, стало тихо и глухо, дрова помалу горели, и она, примостившись на скамеечке перед дверцами грубки, начала чистить картошку. Маленький чугунок с водой кое-как пристроила сбоку, возле огня, это на зелье. В сенях у нее было припасено немножко сушеного малинника, чебреца в мешочке и еще одной травы — заячьих хвостиков, которая, говорили, здорово помогает от простуды.