Блиндаж

К счастью, вскоре во дворе затопали мягкие шажки, и в сени вошла Серафимка. Демидович поднялся навстречу:— Полицаи были. Тебя ищут.В глазах Серафимки мелькнула тень страха, и она изменилась в лице.— Ай, боженька!..— Спрячь меня куда-нибудь, — заговорил Демидович. — Они снова придут.— Ай, боженька! — вновь запричитала Серафимка и вдруг подхватилась от порога. — Скоренько, скоренько идите сюда. Я сейчас осмотрюсь.Она выскочила во двор, пооглядывалась и снова заскочила в сени.— Идите сюда. За мною, вот огородами до тех кустиков.Он не спрашивал, куда, теперь ему оставалось только полагаться на Серафимку, в ней было спасение. Шатаясь от изнеможения, он поплелся за нею по тропинке через огород до кустарника, там уже было какое-никакое укрытие, и она подождала его, взяла за руку.— Вон туда, в лесок, там. Я знаю, куда.Полицаи, видно, искали ее на выгоне на другом конце сожженного села, а она в это время привела его в редкий мелкий лесок с молодым березняком, здесь уже можно было заслониться от деревни, и она подождала чуток, пока он откашляется.— Что, плохо вам?— Плохо, Серафима, — сказал он, тяжело и хрипло дыша. — Я сказал, что ты моя тетка.— Во как! — только и сказала она, с неприятностью подумав: какая я тебе тетка? Может, года на два старше, могла быть женою, сестрой. А то — тетка.Она уже знала, где спрячет его — иного убежища у нее не было, а в блиндаже втроем им, может, будет лучше. Сегодня утречком, когда она принесла еду командиру и напоролась на того немца, так едва не сомлела с перепугу. Хорошо, что командир отозвался, видно, учуял ее страх и успокоил. Сказал, что это дезертир, не нужно бояться. Тогда она осмелела немного, но все равно боялась, пока, сидя в блиндаже, кормила слепого. К ее радости, сегодня командир чувствовал себя лучше и немного съел ее харчей, остальное до крошки доел, видно, порядочно изголодавшийся немец. Следовало подумать, чем накормить эти две души завтра, и с такими заботами она прибежала домой. А тут такая передряга — полиция. Что ж теперь ей делать, думала Серафимка. Опять же, этот Демидович, похоже, заболел не на шутку, он совсем не мог бежать и, шатаясь, плелся за нею малохоженой тропкой в зарослях, порой останавливаясь совсем, кашлял громко и надрывно, по-собачьи.Немного успокоившись от пережитого, она начала думать, что теперь, днем, видать, не годится вести через поле чужого человека. Ну а как покинуть больного в лесу? Еще совсем сляжет, что тогда с ним делать? Разве что подойти к блиндажу не полем, а сбоку, от луга, той траншеей? Там все же более укромно. Может, так их не заметят издали.Не очень скоро и проворно они вышли из леска по-над огромной ширью торфяника, и Серафима, идя впереди, все оглядывалась на Демидовича, придерживала свой шаг, чтобы не сильно отрываться от человека. Так они одолели довольно длинный склон и подошли к концу траншеи. Здесь, впрочем, в мелкой, по пояс, не более, траншее не так уж и укромно, и грязь на дне, но Серафимка спрыгнула в ее щель. Туда же, поколеблясь, влез и Демидович.Пригибаясь, они долго пробирались зигзагами разбитых ходов, которые понемногу делались глубже, бруствер с обеих сторон становился выше, и высокому Демидовичу уже можно было не горбиться. Но, видно, ему не понравилось что-то, и он, уже вторично останавливаясь, спрашивал у Серафимы:— Куда это мы?— Идите, идите, — кротко кидала она, оглядываясь. — Там двое, но ничего. Блиндаж просторный.