Блиндаж

— Блиндаж?..— Да, блиндаж.Демидович не знал, радоваться или злиться — блиндаж и какие-то двое в нем — ладно, если свои. А если неизвестно какие? Как тогда ему быть?Возле последнего поворота они остановились, и Серафима тихо крикнула:— Это я, Серафима...— Ты, тетка? — глухо донеслось из-под земли, и Серафимка первой подошла к наполовину засыпанному входу в блиндаж.Демидович нерешительно остановился, и только когда она исчезла там, сунулся вслед.— Вот привела еще, — говорила кому-то Серафимка. — Не бойтесь, свой. В райкоме работал.Демидович стоял, сильно пригнув голову, которая упиралась в низкий потолок, и во все глаза уставился в полумраке на военного с забинтованным лицом, что лежал в углу. Тот положил на полу шинели свой пистолет и откинулся на спину.— Фамилия?— Демидович, — сказал гость.Здесь уже, наверное, можно было не таиться, перед ним лежал, очевидно, раненый капитан войск связи. Немного успокоившись, Демидович глянул в сторону, за Серафимку, и судорожно сжался — с другого угла на него внимательно и испытующе смотрел какой-то детина в немецком мундире с неопределенным, но сразу видно было, чужим выражением на белокуром лице. Уловив удивление Демидовича, Серафимка поспешила успокоить:— Ладно, ладно... Как-нибудь..."Ничего себе, как-нибудь", — подумал Демидович, который был уже не против дать отсюда задний ход, если б только мог. Но уже, видать, ему отсюда не выйти, он уже в западне — такие мысли прежде всего появились в его голове. Капитан между тем шевельнул упрямым подбородком, показывая куда-то в сторону.— Садись, Демидович, рассказывай. Где наши? Это немец-дезертир, не обращай внимания. Закурить имеешь?— Не курю я. — уныло выдавил из себя Демидович.— Не куришь? Жаль... А то у немца эти сигареты — что трава. Серафима! — кликнул капитан. — Ты не сможешь достать курева? Ну, махры там или самосада?— Табаку? Да где ж?.. Если б какой хоть мужчина где.— А ты постарайся. Без курева тут погибель. Так где фронт, не слыхать?— А кто ж его знает. Но не близко.Демидович поочередно переводил свой встревоженный взгляд то на капитана, то на немца в углу. Потом опустился под стеной у входа, закашлялся. Капитан вслушался в его кашель и, когда тот немного утих, спросил:— Что, простудился?— Простудился, холера на него.— Да, надо было в избе полежать.— Полежал ночь. Да утром полицаи выкурили.— Полицаи? Уже и полицаи организовались? Вот сволочи! И откуда взялись? Свои? Пришлые?— А черт их знает, — сказал Демидович, украдкой поглядывая на немца.— Пилипенки, Пилипенки это, — поспешно вставила Серафимка. — Больше некому. Они — паскудные люди.Хлебников немного повернул голову в ее сторону.— Ты еще здесь, Серафима? Так позаботишься о куреве, а?— Ой, где ж, и не знаю. Ну, поищу. Так я, это, пойду. Ужин же вам надо. Она шагнула к выходу, и капитан еще раз напомнил:— Главное — курить.Они остались втроем, в блиндаже стало немного свободнее. В груди у Демидовича снова захрипело, он попробовал откашляться, да где там, видно, забило все легкие. Кашляя, украдкой поглядывал на немца, который теперь внимательно разглядывал его и, только он немного утих, спросил:— Пневмония?— Что? — всполошился Демидович. — Может быть. Если не хуже... — сказал он и тут же пожалел: нашел кому жаловаться на свою болезнь.Немец сидел под стеной, расставив колени, в перепачканных сапогах на ногах. На его широком ремне с белой блестящей пряжкой громоздилась большая черная кобура, наверное, с пистолетом, подумал Демидович. Черт знает, что творится, в какую ловушку его завела Серафима. А этот капитан? Неужто он не понимает всего ужаса положения? Нужно было бы спросить у него, поговорить, но Демидович все косился на немца — а вдруг тот понимает по-русски?