Блиндаж

— Ну, я уже стал наедаться, — удовлетворенно сказал Хлебников, глотая очередную ложку. — Чтоб тем осталось.— А хватит, хватит всем, — сказала Серафимка. — Я достаточно наварила. Вы ешьте, ешьте, — закивала она ефрейтору, который немного задержал свою ложку, предупредительно поглядывая то на нее, то на капитана.— Это кто, райкомовец? — насторожился Хлебников, почувствовав соседа возле чугунка.— Не, райкомовец лежит. Идите вот, ешьте, — сказала Серафимка, взглянув на Демидовича в углу.— А, значит, ефрейтор! — догадался капитан. — Ну, как русская затирка?— О, гут! — пробормотал Хольц.— Это. Если бы еще зажарить. Или забелить. А то что же — постница! — сожалела Серафимка.— Ничего! И так сойдет!Хлебников удовлетворенно откинулся к земляной стене блиндажа, в самом деле подкрепившись или, может, делая вид, что сыт. Возле чугунка продолжал неумело хлебать ефрейтор. Демидович же неподвижно лежал на спине, прикрывшись плащом, и Серафимка сказала:— Дак чего вы не едите? Ложка ж есть.— Я после, — буркнул Демидович.— Как ваша простуда? Лучше хоть немного?— Навряд ли лучше.— От забыла. Тулуп же вам надо принести.— Было бы хорошо — тулуп.— А табачку не того? Не расстаралась? — тихим голосом уважительно спросил Хлебников.— Ой, дак нема ж! Ходила по огородам — нет нигде и самосейки, — спохватилась Серафимка.— Да-а? Ну что ж, потерпим. Правда, ефрейтор?— Я, я, — с готовностью откликнулся Хольц.Он, похоже, также нахлебался затирки и взялся вытирать обрывком бинта свою белую ложку. Тогда к чугунку изнеможенно придвинулся Демидович. Затирка для него была не в диковинку, он хорошо изведал ее вкус в своей голодноватой жизни. Но болезнь, похоже, вытравила в нем ощущение голода, и теперь больше трех ложек он съесть не смог. Уже несколько дней не лезла в горло никакая еда, не пошла теперь и затирка.— Все. Больше не могу.— Ой, да как же вы без еды? — горестно сморщила личико Серафимка.— Пускай вон тот. доедает, — кивнул Демидович на немца. И Серафимка спросила:— Может, и вправду, доедите?Ефрейтор, на удивление, понял и снова с готовностью достал свою ложку. За несколько минут он дочиста опорожнил чугун, старательно выскреб по краям остатки — и отмывать почти не нужно.— Вот и славно! — удовлетворенно сказала Серафимка. — Пойду кожух вам принесу. Или, может, вечером?.. Холера на них, как бы на полицаев не наскочить.— Ни в коем случае! Слышь, Серафима? — насторожился капитан.— Да я ж понимаю. Что я, малая.— Вот-вот! А иначе всем крышка. И тебе не поздоровится.— Я ж аккуратно. Оглядываюсь все. Чтоб нигде никого.— Правильно. Спасибо тебе, милая женщинка, — проникновенно вымолвил капитан, и у Серафимки заметно порозовели щеки. Видно, хвалили ее нечасто в жизни, тем более, незнакомые мужчины, и теперь эта капитанова похвала глубоко тронула женщину.Серафимка завернула в тряпку пустой чугун и, пригнувшись, полезла к выходу. За ней, немного выждав, выбрался ефрейтор. Хлебников, что-то сосредоточенно думая, сидел под стеной. В блиндаже в общем было не холодно, только иногда из траншеи повевало ветром, а так было тихо и немного держалось накопленное за ночь человеческое тепло.— Он — куда?— Кто?— Немец. Вышел — куда?— А хоть бы куда. Нам какое дело? — не очень вежливо ответил капитан.— Вы не боитесь? — спросил Демидович.— А чего мне бояться-то? — с оттенком горечи молвил капитан.