Альпийская баллада, часть 2

в его разбойничьей службе. В концлагере были и такие. За последний побегпленных и взрыв бомбы, например, их командофюрера Зандлера (если только оностанется жив) тоже по голове не погладят, могут бросить за проволокувместо тех, кого он не смог укараулить. Впрочем, его поставят командоватьи еще облекут властью (вот тебе и гефтлинг!). И как был он собакой, поотношению к людям, так ею и останется, разве что ненависть его кгефтлингам в силу личной неудачи еще усилится.

   Фашисты многого достигли в своем энтмэншунге [буквально -расчеловечение, растление, составная часть фашистской идеологии] - самомподлом из всех черных дел на земле. И если их звериную жестокость кинакомыслящим еще можно было понять, то их беспощадность к своим, тем,которые не угодили в чем-либо начальству, просто была необъяснимой. Боязньнаказания свыше стала основным побудителем их деяний: все жили под угрозойрасправы, разжалования, отправки на фронт, репрессий к родственникам. Ипотому, должно быть, так безжалостно мстили за этот свой страх, кому этобыло дозволено - пленным, гефтлингам в концлагерях, оккупированнымнародам. И кажется странным, что на фронте немцы дрались неплохо. Может,потому, что страх наказания там приобретал двойной смысл, а выбор былнебольшой: военно-полевой суд или советская пуля.

   Но разве в этом было что-либо героическое? А ведь немцы явнобравировали своей храбростью, которую отказывался признавать Иван, темболее что никогда не считал себя лично ни героем, ни смельчаком.

   Будь он решительнее, наверное, не дал бы себя взять в плен, что-топредпринял бы в самый последний момент, который определил навсегда егопрошлое и будущее. Наверно, надо было прикончить себя... На миг в егопамяти возник тот день и тот ножевой, закоптившийся от выстрелов штык, накоторый Иван наткнулся, рванувшись от танка. Помнились лишь штык и сапог сбрезентовым ушком, торчащим из голенища, да еще рукоять гранаты. Затем всезаглушила пронзившая боль в боку. Что-то кричал небритый, страшный от пылинемец, у ног лежало окровавленное тело Абдурахманова, рядом громыхал танк,и на секунду Иван потерял тогда самообладание. Эта секунда дорого обошласьему, следы от нее в душе и на теле останутся навсегда.

   В полку он ничем не выделялся среди других пехотинцев. За прежние боиполучил три бумажки с благодарностью от командования да две медали "Заотвагу" и думал, что на большее не способен. И уже в плену, где некомубыло ни вдохновлять на героические подвиги, ни награждать, где за малейшеенеповиновение платили жизнью, в нем как-то сами собой проявились духнепокорства, дерзость и упрямство. Тут он увидел подноготную фашизма и,видно, впервые понял, что смерть не самое худшее из всех бед на войне.

   - Отдаль хляб? - вдруг раздался над ним голос Джулии.

   От неожиданности Иван вздрогнул и, обрадованный, порывисто обернулся.

   - Отдаль хляб? - с прежней напряженностью на лице спрашивала Джулия. -Ми нон идет Триесте? Аллее финита? Да?

   - Ну что ты! - сказал он, улыбнувшись. - Только корку отдал.

   Она нахмурила лоб и сосредоточенно уставилась на него. Тогда он вынул