Альпийская баллада, часть 2

своим ротным - старшим лейтенантом Глебовым, у которого служил ординарцем.

   Ранило их в лесу, когда ротный шел на совещание к командиру полка. Сжавсвое рассеченное осколком плечо, Терешка кое-как выволок командира из-подогня, перевязал, потом по снегу дотащил до дороги, где их и подобралиобозники. Иван при своей легкой ране чувствовал себя сносно, а вот сротным дело было намного хуже. Старший лейтенант потерял много крови,почти не говорил, только попросил, чтобы его сразу отправили в госпиталь,минуя дивизионный санбат. Ординарец понимал беспокойство офицера: Глебовне хотел расстраивать Анюту - тоненькую, с широко раскрытыми глазамидевчушку, недавнего санинструктора их роты, ставшую медсестрой санбата.Все в роте знали, что у них с Глебовым не просто игра, а самая настоящаялюбовь - именно поэтому ротный накануне добился перевода ее в санбат, гдебыло все же потише, чем на передовой. Автоматчики роты по-своему тожелюбили девушку - уважая ротного, уважали и его любовь. У ординарца же былосвое отношение к ней - видимо, потому, что ближе других был к Глебову, онпривязался и к Анюте, как к младшей сестре, а может, даже и больше.

   Случилось, однако, так, что миновать санбат было нельзя. Где уж тамвезти раненого в тыловой госпиталь, когда Иван испугался, успеют лидоставить хотя бы в санбат. Кони быстро неслись по наезженной саннойдороге, а Иван все покрикивал на ездового - пожилого нерасторопного бойцав двух шинелях поверх телогрейки, - чтобы тот погонял быстрее. Глебов сталзабываться, бредил, ругался. Ординарца он уже не узнавал, как не узнал иАнюту, которая с криком упала на сани, когда они подъехали к большойбрезентовой палатке санбата.

   Иван на всю жизнь запомнил тот вечер, звездное морозное небо, мрачныеели, привычный запах дыма, тихий гомон людей в палатке и больше всего -неутешное горе Анюты. Ее не пускали в операционную, хотя она рвалась тудаи плакала. Иван тоже сидел у входа, забыв о собственной боли, ловил отвыходящих сестер каждую весточку о состоянии ротного. Вести были неважные- оперировали старшего лейтенанта долго и трудно, переливали кровь, бегализа физиологическим раствором. Иван ждал, Анюту не утешал - самому былотяжко, только курил, пока не опустел, кисет.

   Глебов умер во время операции. Ему не успели даже наложить швы.

   Внезапное горе будто испепелило что-то в душе Ивана. Он и сам не думал,что так тяжело будет переживать эту смерть. Видимо, его переживанияусиливались при виде чужого несчастья. Анюта несколько дней не являлась надежурство, и никто ее не осуждал за это. Наоборот, раненые, лежа напоходных кроватях-носилках в огромной, как рига, палатке, с уважениемотнеслись к ее горю. Только Иван молчал и думал. Тогда-то у него,очевидно, и зародилось особое чувство к ней. Нет, это новое чувство небыло-любовью: то, что он чувствовал к девушке, скорее напоминало глубокоеуважение, и только.

   За долгие зимние вечера, проведенные в санбате, он, пожалуй, вовсеразучился шутить, улыбаться, только бесконечно дымил моршанской махоркой,глядя на сияющее мелькание в печи, сооруженной из железной бочки, которуюдокрасна накаливал санитар Ахметшин. С Анютой после памятного вечера они