У тумане

стало немного суше. Сущеня с лопатой на плече все время держался рядом, идявровень с Буровым, несколько раз порывался заговорить о чем-то, но толькобезнадежно вздыхал. А Буров, покачиваясь из стороны в сторону на усталойкобылке, думал, что напрасно этот Сущеня отрицает свою вину, все фактыпротив него, и из них самый неопровержимый тот, что ребята погибли, а онживой. Его отпустили! Ну что еще надобно, какие доказательства? Рельсыразвинчивали вместе с этим вот бригадиром путейцев, а почему его отпустили,он объяснить не может. Не знает! Но за так гестапо не отпускает, это идураку понятно. А то все твердит: не виноват, не выдавал никого. Но вот жеидет! Знает, куда ведут, и даже прихватил лопату, а идет. Не убегает, несопротивляется, а идет. Разве бы шел он с такой покорностью, если б былневиновен?..

   А может, именно потому и идет, что невиновен? Черт его знает, думалБуров, мучительно ощущая, как все в его голове странным образомперепуталось, и сколько ни думай, все равно чего-то не сообразишь, так всевзбаламутила эта война. Или, может, Буров чего-то не знает? Хотя чтоизменилось бы, если бы он и знал все? Он же приехал сюда не затем, чтобыразбираться или понять что-либо, его дело проще пареной репы - застрелитьпредателя. Чтобы другим было неповадно, чтобы знали, как партизаны караюттех, кто предает своих, прислуживает немцам.

   На опушке они переехали пустую в ночи гравийку, и Буров соскочил скобылки - ехать в темноте по кустарнику было невозможно. Пока он слезал,Сущеня подождал рядом, Войтик тоже спешился сзади. В лесу было мокро истыло, сверху с ветвей то и дело падали холодные капли, но ветер тут немногоутих и казалось немного теплее, чем в открытом поле.

   - Тут пригорок где-то, - припоминая местность, сказал Буров. Сущенясогласно указал рукой в мрачные заросли.

   - Да вон боровинка рядом.

   - Ну давай. Иди ты вперед.

   Сущеня молча пошел впереди, следом Буров вел на поводу кобылку; мокрыеветки иногда цеплялись за шапку, за плечи, и он едва успевал уклоняться отних, иногда Сущеня придерживал ветку рукой, чтобы не стегнуть Бурова.Придорожный кустарник скоро, однако, кончился, они выбрались на болеесвободное место; чистый, без травы и зарослей лесной дол под ногами началподниматься в гору. Впереди была боровинка - лесной пригорок, негустопоросший старыми соснами, мощный шум которых широко расплывался вверху. Этуборовинку Буров помнил еще с детской поры, здесь по весне ребята разжигаликостры, затевали игры, летом под соснами любили отдохнуть грибники.Боровинка пологим увалом огибала опушку, дальше снова тянулись кустарники состровками берез и сосен. Они взобрались на плоскую вершину пригорка иостановились. Всюду было тихо, темно, терпко пахло лесной сыростью и хвоей.Вокруг по склонам темнели толстые комли сосен, редкие кусты можжевельника,какие-то непонятные пятна, но Буров давно уже привык к загадочному видуночного леса. тот его мало тревожил. Теперь его больше тревожил Сущеня.

   - Ну, - нарочито бодро произнес Буров. - Чем не местечко? На любойслучай!

   - Случай!.. Если бы мне сказали когда... - уныло начал и не кончил