У тумане

Сущеня.

   Ссутулясь, он стоял на пригорке, устало дыша и всем своим обиженнымвидом свидетельствуя, что совершается несправедливость, с которой онбессилен бороться и вынужден ей подчиниться. Буров видел это, и ему всебольше становилось неловко от своей незавидной роли в этой истории. И онсказал, может, для того, чтобы слегка ободрить Сущеню, а заодно и себя тоже:

   - Конечно, все случается. В такую войну...

   - Но ведь это дико! - вскрикнул Сущеня, и Буров сердито его одернул:

   - Тихо ты!

   И оглянулся на Войтика, молчаливо стоявшего с лошадью несколько ниже,на склоне пригорка.

   - Войтик, покарауль там, у дороги. Пока управимся...

   Не сразу, по своему обыкновению сперва о чем-то подумав, Войтик потянулза повод коня и молча пошел вниз к опушке и недалекой отсюда гравийке. Буровотпустил свою кобылку - пусть попасется немного.

   - Ну давай! Где ты хочешь? - просто, как о чем-то малозначительном,спросил он Сущеню. Тот, будто очнувшись от угрюмой задумчивости, с силойвогнал в землю лопату.

   - Правду сказал тот Гроссмайер - у него не выкрутишься.

   "Ага, уже и какой-то Гроссмайер, - подумал Буров. - Вот так и... Несвязь ли обнаруживается?" Он отошел на три шага в сторону, чтобы не мешатьСущене, стал на пригорке. Вообще он понимал, что, согласившись свернутьсюда, в лес, делает не то, и прежде всего тратит попусту ценное время ночи,за которое они бы отъехали далеко, что завтра как бы не пришлось пробиратьсясреди бела дня возле шишанского гарнизона, засветло переходить шоссейку. Ноон невольно оттягивал исполнение приговора, выискивая для того какие-топричины, и даже был доволен в душе, когда те причины отыскивались еще и уСущени.

   Молча, с упрямой настойчивостью Сущеня тем временем принялся рыть себеяму. Отбросив в стороны мох, он долбил жесткие корни; выбрасывал их наверхвместе с сухим белым песком и уже через несколько минут до колен углубился вземлю. Еще немного подолбит, и, пожалуй, будет довольно, с отчаяннойрешимостью подумал Буров. Все-таки надо кончать. Как это сделать -выстрелить в него в яме или над ямой? Стрелять в грудь или в затылок? Какудобнее? Или, может, спросить у самого - на выбор? Буров хотел, чтобы всеобошлось по-хорошему, без ругани и издевки. Все-таки свой человек, бывшийсосед. К тому же еще Анеля... И малый Гриша. Как все это противно, непо-людски. Пусть бы послали кого другого, в который раз начинал злитьсяБуров.

   - Ты это, хоть не говори Анеле, - выпрямился в яме Сущеня, вытираярукавом лоб и часто дыша от усталости.

   - Что не говорить? - не понял Буров.

   - Ну, что застрелил. Скажи, немцы убили. Потом уже, конечно, выяснится..

   - Там видно будет, - уклончиво ответил Буров. "Чудак-человек! - подумалон о Сущене, который, немного передохнув, снова принялся копать. - О чембеспокоится..." На пригорке уже вырос свежий песчаный холмик, он отчетливобелел на земле, быстро разрастался вширь. Сущеня работал что надо, наверно,