У тумане

злосчастной судьбе Сущени. А тогда, как Сущеню перестали пытать в СД идоктор Гроссмайер после двух вполне милосердных допросов сказал, что выгонитего, если он такой беспросветный дурак, Сущеня, конечно же, не поверил.Дудки, думал он, чтоб его выгнали отсюда, повесят, как вчера повесили трехпутевых рабочих. Разве что позже.

   А тот в самом деле взял да прогнал...

   Сущеня сызмалу знал за собой одну нелегкую особенность - будучиобиженным, он терял естественную способность противиться обиде, жаловатьсяили протестовать, он мог лишь заплакать, замкнуться, забиться в какой-нибудьзакуток, обособиться от людей. Позже, когда подрос, мог выругаться,надуться, но не покаяться (если был виноват) или оправдываться (если былневиновен). Он сам не рад был этой особенности своего характера, и скольконатерпелся через нее, одному лишь ему известно. Хорошо еще, если рядом былидрузья, которые знали его и при случае могли защитить. Если же ни друзей, нисвидетелей рядом не было, он все переносил молча. Доказывать, божиться,спорить или "брать горлом", как некоторые, было противно его существу, еголишь охватывала неодолимая тоска, которую он мучительно переживал наедине ссобой.

   - Я ж на путях тринадцать лет проработал, - горестно начал Сущеня. - Даты же знаешь, наверно... Как немцы пришли, бросил было. Но приходитначальник станции, тот наш Терешков, говорит, надо идти работать, иначенемцы меня расстреляют. Ну что делать, пошел, хотя и не хотелось. Вродепредчувствовал.

   И это было правдой, Сущене очень не хотелось идти при немцах работатьна железную дорогу, чуяло сердце: добром та работа не кончится. Но жаль былои Терешкова, в общем, неплохого человека, с которым они вместе проработалипоследние шесть лет до войны. Собрал этот начальник бригаду - все знакомыемужики: ровесник Сущени Топчевский, года три проработавший на путях,хороший, компанейский мужик из самого Мостища; Петро Коробань из соседнейдеревни и молодой еще парень, фезеошник Мишук, который, как началась война,вернулся домой из Витебска, где учился на плотника. Как и до войны, пошли напути. Работа все та же, знакомая: рихтовка, подбивка, замена подгнившихшпал, ремонт стыков, при надобности забивка костылей. А на станции кромесвоего начальника Терешкова появился и какой-то немец, вроде цивильный, но вкителе, с красной повязкой на рукаве. И по-русски немного умеет. По дорогевскоре пошли поезда - на восток, груженные техникой и войсками; на запад -больше порожняк, но были и санитарные или с пленными в вонючих, наглухозакрытых вагонах.

   - Знаешь, работали по-прежнему, только на душе так противно, чтосказать невозможно. На кого работаем?

   - Что ж, не понимали, на кого работали? - едва слышно простонал Буров.

   - Понимали, почему же. И говорили про то открыто. Мужики все свои, другдруга не опасались.

   ...Работали, однако, не очень усердно, больше тянули время, а кактолько начинало вечереть, разбирали инструмент и - на станцию. Сначала всешло хорошо, и даже немец не очень донимал, но вот весной приехал новыйначальник, по фамилии Ярошевич, черт его знает, что за человек! Вроде бы