У тумане

повторил немец и кивнул кому-то из своих помощников, что выстроились в ряд устены. - А ну дайте ему вспомнить".

   Его сразу ухватили две пары сильных и злых рук, толкнули, подхватили,повели. Два осатанелых от злобы, мордатых полицая сначала связали емувпереди руки, а затем, посадив на пол, и ноги, и он нелепо подумал: а ногизачем? Но вскоре понял зачем - той же веревкой прикрутили к ногам связанныеруки, и он превратился в подобие колеса с выгнутой голой спиной. И тутначалось... Сущеня не кричал, старался не стонать даже. Он, разумеется, и нерассчитывал на другое, потому все терпел молча, прощаясь с волей, семьей, даи с жизнью тоже. Избитого до бессознания, его бросили на мокрую солому вподвале, где постепенно по одному очутились и остальные трое его путейцев.Все стонали, охали, плевались кровью; Топчевскому, наверное, отбили легкие,изо рта у него шла кровь. Очень хотелось пить, но воды не давали. Допросы ипытки тем временем продолжались - дважды на день, утром и вечером. Впрочем,спрашивали мало. Все тот же, симпатичного вида немец службы СД, как Сущеняузнал потом, доктор Гроссмайер, начинал разговор с вопроса: "Кто приказалразвинтить рельсы?" Сущеня тут мог не кривить душой и не запираться,простодушно глядя в хитровато-насмешливые глаза немца, он отвечал и дажеклялся, что никто не приказывал. И Гроссмайер не настаивал на другом ответе,ничего более не добивался, сразу отправлял в подземелье "хорошеньковспомнить".

   - Били четыре дня подряд, уже не поднимался. Думал: еще немного ипомру. И все кончится. И, знаешь, страха не было, только жену и дитя быложалко до слез.

   ...Трое других также не поднимались, а Мишук как-то весь день пролежалбез сознания, и полицаи, в очередной раз взяв его на допрос, вернули изкоридора - куда же такого допрашивать! Такого можно разве что положить вгроб. Арестованные уже перестали считать дни. проведенные в подземелье, немогли отличить дня от ночи, пластом лежали на окровавленной соломе, с ужасомприслушиваясь к шагам в коридоре - за кем идут? И как-то (о чудо!) услышалимузыку: где-то поблизости в местечке играл духовой оркестр, а музыка былатраурная, похоронная. И так она хорошо ложилась на исстрадавшиеся душипленников, будто звучала на их коллективных похоронах. Не по ним, конечно,она играла теперь, но все же им было приятно слушать ее, тем более что этохоронили бургомистра Шалькевича, подстреленного партизанами на выезде изместечка. В тот день на допрос их не водили, не повели и назавтра -наверное, полицаи и доктор Гроссмайер были заняты чем-то более важным, - иони немного отошли в своем подземелье. Сущеня начал подниматься, чтобысидеть, потому что на отбитых боках и спине лежать было невозможно. Поднялсяи Коробань и даже засмеялся - нехорошим, истеричным смехом висельника. Ониуже примирились с мыслью, что им на свете не жить, жизнь их окончилась,оставалось дожить какой-то остаток. И они утешали себя слабой надеждой, чтоэтот остаток, возможно, обойдется без больших мучений.

   - И вот как-то после обеда приходит полицай, кричит: "Сущеня, навыход!" Ну, поднялся, опираясь о стену, иду. Уж не на расстрел ли, думаю...

   ...Но нет, не на расстрел - расстрел вскоре покажется Сущене