У тумане

неосуществимой удачей. Его повели опять в знакомый кабинет с вазончиками наподоконниках, доктор Гроссмайер, как всегда, улыбчиво посмотрел на него исказал так, с некоторым даже сочувствием в голосе: "Садись. Давай поговорим,как друзья, по душам. Вижу, ты человек положительный".

   "Положительный, положительный", - запульсировало в голове у Сущени, ион почему-то потерял смысл этого слова, не мог сообразить, что оно значит. Анемец тем временем стряхнул с сигаретки пепел в маленькое, с цветочкамиблюдце, которое держал в руках, и продолжал: "Положительный, да, и мы тебявыручим. Завтра всех ваших повесим, а тебе подарим жизнь. Только..." Он ещеговорил что-то, но эти его первые слова обжигающе стеганули по сознаниюСущени, ошеломив его не столько страшным исходом их общей судьбы (с мыслью оказни они уже успели свыкнуться), сколько тем, что его почему-то отделяют отостальных. Еще не осознав в полной мере скрытого смысла этого сообщения, онинстинктивно почувствовал, что в его ужасной судьбе что-то становится ещеужаснее. "Да, ты будешь жить, - подтвердил немец. - Только... Только тыдолжен дать подписку о сотрудничестве..." - "Каком сотрудничестве?" -"Секретном, разумеется. С немецкими властями. Мы устроим тебе побег, тыпереберешься к своим, к тем, кто дал тебе задание на эту диверсию. И мыбудем держать с тобой связь. Секретно, разумеется..."

   Сущеня минуту молчал, судорожно сглатывая слюну, не находя, чтосказать. Ему дарят жизнь... Но ведь, чувствовал он, так нельзя. Эти условияне для жизни. Жизнь станет для него хуже гибели. "Нет, знаете... Я не могу.Я не умею", - выдавил он из себя и запнулся под ледяным взглядомГроссмайера. "Что?" - Гроссмайер весь ’ недобро напрягся, будто услышалчто-то оскорбительное, глаза его налились свинцовым блеском. "Что? Что тысказал?" - "Не могу я". - "Ты что, идиот? Отказываешься жить? Хочешьумереть!" - "Не хочу, конечно, но..." - "Так соглашайся! Мы все сделаемаккуратно, большевики ни о чем не пронюхают". - "Нет, я не могу". - "Значит,хочешь умереть! - зло заключил немец. - Это проще пареной репы. Завтра жеповесим. Но все же подумай. До завтра".

   Оборвав на этом разговор, Гроссмайер отправил Сущеню в подвал, и тотпотащился, измученный больше, чем после допросов и истязаний.

   - Получил, значит, такую задачу, что хоть вой! И жить хочется и хочетсячеловеком остаться. Но как? И то, и другое вместе не получается, надовыбирать одно. И тут, знаешь, вспомнил Анелю и сынка и что-то сталопроясняться. Если я стану шпионом, то как же им жить?

   Как им жить - был вопрос с нехитрым ответом: они останутся взаложниках, Сущеня это понял ясно. В качестве заложников они не позволятСущене обмануть немцев. Если что выйдет не так, этот доктор сведет счеты собоими. Так не лучше ли ему честно пожертвовать собой, погибнуть вместе совсеми. Семья останется без отца, зато не будет за него стыдиться - все-такион совершил что-то, хотя, может, и не очень удачно, но спустил под откосодин поезд. Все-таки погиб не напрасно. А так...

   В подвале он сказал только, что их завтра повесят, и все приумолкли,притихли, даже перестали стонать. Никто уже не сетовал на судьбу, на тот их