У тумане

дети. Их семьям помогали соседи. А меня возненавидели. И чувствовал, что исамый для меня дорогой человек, жена Анеля, тоже поглядывает на меня иначе,чем прежде. Начала часто плакать без всякой причины. И как ей быть? Однаждыслегка на нее прикрикнул, когда переносили картошку, вдруг как заплачет.Говорит: "Лучше бы они тебя там повесили. Вместе". - "Конечно, лучше, -говорю. - Но вот не повесили, что теперь делать? Разве что самомуповеситься?" Вот как получилось. То боялся немцев, прятался от них, а теперьначал думать: не повеситься ли в самом деле? Но как и повеситься? Скажутлюди: было отчего. Скажут: совесть замучила, потому что изменник. И тогдапонял: напрасны мои заботы. Не такой смерти мне надобно опасаться - этачересчур легкая. Будет похуже. Страшнее! Вот и правда, дождался. Как вчератебя увидел, все понял сразу. Что ж, я был готов. Не оправдываться же мне всамом деле - кто бы поверил. Ты же вот не поверил, а? Коля! А, Коля? Тыслышишь?..

   В недобром предчувствии подхватившись из-под сосенки, Сущеня на коленяхподался к Бурову, подергал его за рукав. Но Буров не откликнулся. Тогда онтронул его за поросший светлой щетиной подбородок.

   - Коля, а, Коля!

   Но тщетно. Буров лежал с застывшим, изжелта-зеленым лицом и недвигался. Весь внутренне сжавшись от отчаяния, Сущеня уронил на коленибольшие руки.

   - Боже, что же это? Я же ему всю душу, а он и не слышал. Неужели?.. Какже это? О боже!..

   Ворон, лениво взмахнув тяжелыми крылами, свалился с верхушки сосенки,подлетел ближе и, неуклюже ища равновесия, долго устраивался на ветке почтинад самой полянкой. Сущеня его не отгонял...

   Какое-то время, однако, Буров был еще жив. Сначала он хорошо слышал ипонимал все, что, сидя у его ног, рассказывал Сущеня, и он верил ему. Да икак было не поверить? Опять, как и когда-то в детстве, рядом звучал знакомыйголос своего человека - полная боли и горечи исповедь земляка. Постепеннонелепая история Сущени становилась понятной Бурову, и он уже пожалел, чтоедва не прикончил его. Еще бы несколько минут, и он бы убил неповинного. Этарасправа, конечно, была бы роковой ошибкой на совести Бурова. Но, возможно,она дала бы жизнь самому, вдруг подумалось Бурову. А так вот издыхай тут сосвоей чувствительной совестью в неполные двадцать семь лет. Умирай преждевремени, без семьи и детей, не оставив никого на свете. Потеряв всех и всебез остатка. Без чьего-либо сочувствия и утешения. Разве что, может, помянуткогда Сущенина Анеля и ее малой.

   Но это если уцелеет Сущеня. Без Бурова, однако, вряд ли уцелеет... Онуже перестал понимать, кто теперь от кого зависит: Сущеня от него или,наоборот, он от Сущени. Что-то запуталось в его прерывистых мыслях, и Буровне знал, как поступить лучше, слишком разные проблемы замкнулись на нем,чтобы он мог их разрешить. Наверное, за коротенький остаток его жизни уженичего не решишь. И не поймешь даже. Жаль этого Сущеню, но и себя жаль тоже.А умирать очень не хочется.

   Очень не хотелось Кольке Бурову умирать в этом лесу, вдали от знакомыхребят и своего отряда. Усилием воли он старался удержаться в ясном сознании,