У тумане

которое, все цепляясь за его беду, невольно, однако, погружалось в прожитыеим довоенные годы с их житейской неустроенностью, частой голодухой,материнскими слезами и угрюмой отцовской озлобленностью. Но что же еще емутеперь вспомнить? Других лет не было у Бурова, именно эти выпали на егодолю. Изредка, правда, она все-таки утешала его скупыми ребячьими радостями,искренностью холостяцкой дружбы или первой, такой неразумной, нелепойлюбовью. И в этот последний час жизни ему становилось нестерпимо обидно засвою безвременно оборванную жизнь и скорую разлуку со всем белым светом.Казалось, столько здесь оставалось непрожитого и непознанного, которого ужене познать никогда. Прежде о том не думалось, верилось - впереди вечность,все еще успеется. К тому же прежде все что-то мешало остановиться, подумать,оценить по справедливости, отвергнуть или полюбить - не было времени,заедала работа и проклятущая забота о том, как перебиться, свести концы сконцами, выплатить все, что полагалось выплатить государству, рассчитатьсяпо всем поставкам, чтобы почувствовать себя свободным и хоть немногосчастливым. Но уж, видать, не почувствуешь никогда... Даже сейчас, передскорым концом, когда абсолютно ничто уже не обязывало его - ни долг, ниначальство, ни даже страх, пережитый им множество раз и начистоизрасходованный его душой, - что-то не давало ощутить освобождение, мешало;путаное в жизни запутывалось перед кончиной еще больше. Уже не разобраться.А главное - недоставало времени. Не было времени жить, некогдапо-человечески умереть - так, как умирали старики: неспешно, покончив сделами, отдав все распоряжения, сделав все завещания. И ему очень захотелоськак-нибудь добрести до отряда, пусть бы свои ребята зарыли его в сухуюземлю, сказали над могилой добрые слова, которых немного слышал он в жизни.Хорошие слова он бы услыхал и из могилы. Так мало было ему надобно, но итого уже не дождешься.

   Как только немного прояснялось сознание и он ощущал себя на земле, сусилием вспоминал, что рядом сидит Сущеня.

   Потом перестал ощущать, где он и кто с ним. Все больше вокругширилось-росло одиночество, и вот он остался один.

   А потом как-то незаметно ничего не осталось... Войтик легко шагал понегустому чистому лесу, то и дело оглядываясь по сторонам, привычно и чутковслушиваясь в набегавшие волны лесного шума. Сначала он немного прошелпросекой, затем, поразмыслив, взял от нее в сторону - почему-то казалось,что Бабичи должны быть где-то слева. На плече у него висел карабин Бурова, вкарманах поддевки позвякивало шесть обойм патронов. Свою длинную винтовку оносмотрительно припрятал в кусте можжевельника неподалеку от просеки, будетвозвращаться, заберет - не бросать же исправную винтовку. Оставить ее Сущенебыло бы глупостью, не хватало еще вооружать предателя. Буров, если что,обойдется наганом, хотя наган вряд ли ему уже понадобится. Разве чтобызастрелить себя или Сущеню. Правда, Буров сказал: не трогай Сущеню, ноБурову легко так говорить, ему уже нечего бояться, одной ногой он уже там.Заглянув на рассвете под его сорочку, Войтик сразу понял, что Буров непротянет долго. Тогда за все, что случится, придется отвечать Войтику.