У тумане

несправедливости в отношении к младшим или там соседям, и, если чтослучалось, корила своих больше, чем чужих, хотя частенько свои и были менеевсего виноваты. Или совсем не виноваты, как тогда, с Пилиповыми снопками.

   Живший в другом конце деревни, у станции, дядька Пилип возил сжатыйячмень от реки и потерял четыре снопка. Снопки эти видели все Сущени - имать, и дети, и бабка Хведора, те с полдня валялись на стежке возле ихогорода, дядька Пилип, наверное, еще не хватился потери, а как хватился ивернулся за ними на стежку, снопков уже не было. Снопки пропали. Известноедело, дядька расстроился, особенно когда услышал от Сущеней, что снопковникто из них не брал, а куда те подевались, никто не знает. Погоревал дядькаПилип и ушел, а в хате у Сущеней поднялась тревога, бабка Хведора едва неплакала, ведь он же подумает на них, Сущеней. Тех Сущеней, которые в жизнине сорвали бобового стручка за чужим плетнем, не подняли опадыша из чужогосада. Весь вечер Сущени решали, как избежать нелепого подозрения. Делоосложнялось еще и тем, что свой ячмень они уже обмолотили, в пуньке неосталось ни одного снопка с зерном. И бабка Хведора сбегала через три хаты кхромому Змитроку, у которого и одолжила четыре снопка ячменя, а Сущеня отнесих Пилипу, сказал, что малые, балуясь вчера, их прибрали со стежки, никому отом не сказав. Дурацкая, в общем, ситуация, но подозрение все-таки былоотведено от Сущеней, хотя и не очень обычным способом. И бабка Хведорасказала: "А черт их бери, те снопки, теперь хоть спокойно спать будем".Дядька Пилип не серчал, и все было бы хорошо, если бы в душе у Сущени неосталась крошечная занозинка: кто-то все же попользовался теми Пилиповымиснопками, как и сущеневским простодушием тоже. Хотя разве это в первый или впоследний раз? Всегда в таких случаях бабка утешала: "А пусть. Себеспокойнее будет". Бабка и мать, пока были живы, всегда стремились к покою вдуше. Но их давно уже нет, а эта военная история все перевернула внутри уСущени и готова была отнять жизнь, не только покой души.

   Ужасная ночь в сосняке длилась для Сущени бесконечно долго; он тодремал урывками, то содрогался от стужи и тревоги, вскидывал голову, слушал.Когда научался дождь, сделалось и вовсе невмоготу, от дождя тут негде былоукрыться, кроме как под сосновыми ветвями рядом. Уже намокнув, он перетащилБурова под низко нависшие лапки ближней сосенки и, наконец решившись, снял снего мокрую, пропитанную кровью шинель. Сам снова лег рядом и, словно сживым, вместе накрылся его шинелью. Так стало терпимее, по крайней мере, нетекло на лицо. И он вроде уснул...

   Долго ли спал, неизвестно, только вдруг вздрогнул от отчаянного крикапоблизости. Это был крик ребенка. Сущеня узнал его сразу, так мог плакатьтолько его сынишка Гришутка, и столько вырвалось в том крике недетскогогоря, что Сущеня на секунду опешил. Затем сломя голову кинулся за уголсарая, по крапиве на огород, показалось, плач слышался именно оттуда. Но вогороде никого не было, а плач доносился уже из сада, из-под рядка вишен,обросших малинником снизу. Боясь опоздать, Сущеня побежал туда, перелезчерез подгнивший трухлявый забор, однако и под вишнями никого не было;плач-крик уже доносился с другой стороны - со двора. Гришутка прямо-таки