У тумане

минутку, долго они тут не задержатся. Только бы не наскочить на полицию. Нов такой именно, серый час суток люди еще не заперлись по хатам, заняты водворах, собирают на ночь скотину, наверно, в такое время полиция не оченьусердствует. Усердствовать она начнет чуть позже. Когда вокруг все утихнет.

   С лошадьми на поводьях они подошли ко двору и сразу очутились надровокольне с недавно привезенными из леса березовыми кругляками,беспорядочной кучей сваленными возле изгороди. Рядом на земле стояло староекорыто, валялись какие-то ведра, прислоненные к стене сарая, стояли грабли ивилы. С улицы дровокольню не было видно, а от поля ее прикрывал близкийстожок на огороде, и Буров, прислушавшись, отдал Войтику повод.

   - Стой тут и жди. Если что, я стрельну.

   - Недолго чтоб.

   - Недолго, недолго...

   Войтик перехватил веревочный повод, а Буров снял из-за спины карабин итоже отдал напарнику. Наверно, карабин ему теперь не понадобится, в его делеможно обойтись и наганом, который в твердой кожаной кобуре висел на ремне.За пазухой под шинелью у него была круглая, с острым ободком немецкаяграната - пожалуй, хватит на одного Сущеню. Если их там окажется больше,дело, конечно, усложнится. Если больше, придется поволноваться. Нокак-нибудь.

   Стараясь ступать потише, он прошел по грязному двору к дверям в сени,осторожно приоткрыл их за клямку и прислушался. Из хаты вроде никого не былослышно, только где-то из-за перегородки подала голос свинья; он переступилпорог и начал тихонько притворять за собой дверь. Но тотчас же распахнуласьдверь из хаты - рослый мужчина, в черном ватнике, с хмурым свежевыбритымлицом, без шапки, пугливо уставился в полумрак. Это был, конечно, Сущеня,Буров узнал его и сдержанно сказал из сеней:

   - Можно к вам?

   Хмурое лицо Сущени, похоже, нахмурилось еще больше, чуть помедлив, онрастворил дверь шире. С понятной опаской в душе Буров переступил другойпорог и поздоровался. Однако ему не ответили, кажется, в хате никого большене было. На уголке стола смрадно чадила коптилка, за прикрытыми дверцамигрубки разгорались дрова. В их мигающем свете на полу откуда-то появилсямальчишка лет четырех, удивленным, почти восхищенным взглядом широкораскрытых глазенок уставился на Бурова. В руках он держал грубо вырезаннуюиз куска доски игрушку, которую тут же с готовностью протянул гостю.

   - Во, лошадка! Мне папка сделал.

   В искреннем ребячьем жесте было столько ласки и доверия, что Буров неудержался, взяв игрушку, рассеянно повертел ее в руках, похвалил:

   - Хороша лошадка.

   - А мне папка и собачку сделает. С хвостиком.

   - С хвостиком - это хорошо. Как тебя звать?

   - Меня звать Глыша. А папку Сусцэня.

   - Значит, будешь Григорий Сущеня, - сказал Буров. Он уже пожалел, чтоначал этот ненужный разговор с ребенком. И обернулся к хозяину, молчастоявшему возле порога. - Ну, как живется?

   - Садись, чего уж, - выдавил из себя хозяин. - Не узнал сперва.