Третья ракета

   Я лежу в окопе на разостланной шинели и долго гляжу вверх, в синююбездну летнего неба. Вокруг тихо - ни взрыва, ни выстрела, все спят. Чутьдальше, возле снарядной ниши, кто-то натужно посапывает, кажется, вот-вотзахрапит. Солнце скрылось за бруствером и уже клонится к закату. Помалуспадает жара, утихает ветер. Одинокая былинка на краю бруствера, что сутра беспокойно билась о высохший ком чернозема, обессиленно свисает вокоп. Высоко в небе летают аисты. Распластав широкие, размочаленные наконцах крылья, они забрались в самую высь и кружат там, будто купаются всолнечном ясном раздолье. Ветровые потоки постепенно относят их в сторону,но птицы, важно взмахнув крыльями, опять набирают высоту и долго парят вподнебесье.

   Аисты часто прилетают сюда в погожую предвечернюю пору и кружатся,наверно, высматривая какое-нибудь болотце, камышовую заводь или лужок,чтобы поискать корма, напиться, а то и просто, по извечному обычаю, враздумье постоять на одной ноге. Но теперь возле заводей, у приречныхболот, на всех полях и дорогах - люди. Не успевают птицы сколько-нибудьснизиться, как на земле начинают трещать пулеметные очереди, высокийголубой простор зло прошивают невидимые шмели-пули, аисты пугливобросаются в стороны и торопливо улетают к предгорьям Карпат.

   Без аистов синее небо становится пустым и скучным, в нем не за чтозацепиться взгляду, я прищуриваюсь и дремотно притихаю.

   Вдруг на бруствере что-то резко щелкает, будто невидимый хлыст бьет поиссохшей пыльной земле, и я, вздрогнув, пробуждаюсь от сонливойзадумчивости. В окопе по-прежнему тихо, все спят, только на ступенькахерзает что-то Лешка Задорожный, наш заряжающий. Он в нижней рубашке снезавязанными и разметанными на широкой груди тесемками; голые до локтей,сплошь покрытые татуировкой руки его держат промасленную гимнастерку, навороте которой болтается непришитый конец подворотничка. Лукавые Лешкиныглаза на круглом бровастом лице часто мигают, как это бывает упровинившегося в чем-то человека.

   - Собака! - неизвестно к кому обращаясь, говорит Лешка. - Я ж тебяподразню!

   Он кладет на ступеньки гимнастерку с надраенным до блеска гвардейскимзначком и хватает стоящую рядом лопату. Я не успеваю еще сообразить, что кчему, как Лешка тихонько высовывает из-за бруствера точечный ее черенок.

   "Чвик!" - и на бруствере вдребезги разлетается сухой ком земли.

   Лешка вздрагивает, но, заметив, что я увидел его проделку, озорноулыбается и уже смелее высовывает из окопа лопату. Где-то в неприятельскойстороне слышится выстрел, и одновременно новая пуля откалывает толстующепку от лопаты.

   - Не порть инструмент, - говорю я Лешке. - Нашел занятие!

   - Не-ет! Уж я его подразню, собаку!..

   Он снова выставляет лопату. В то же мгновение четко слышится: "чвик","чвик", - и с бруствера брызжет земля.

   - О, законно! Позлись, позлись! - довольно говорит Лешка.

   Он хочет сказать и еще что-то, но не успевает раскрыть рта, как