Третья ракета

устоявшаяся вокруг тишина нарушается грохотом крупнокалиберного пулемета.Песок, комья земли и клочья кукурузы разлетаются с бруствера, сыплются налица, головы, спины, спящих в окопе людей. Но очередь короткая, она вдругутихает, и ветер медленно сдувает с бруствера пыль.

   - Что это? Что за безобразие? - кричит из дальнего конца окопа нашкомандир, старший сержант Желтых.

   Как и все, он спал, но, очевидно, командирское чутье подсказало ему,что кто-то провинился. Пригнувшись, без ремня, в расстегнутой гимнастерке,на которой позвякивает полдюжины медалей, он перелезает через спящие телак Лешке.

   - Тебе что, тесно в окопе? - со сдержанной злостью спрашивает онзаряжающего.

   Тот сидит внизу, присыпанный землей, и, обнажая свои красивые широкиезубы, нагловато ухмыляется:

   - Да вон Ганс! Чуть иголку из пальцев не вышиб, зараза!

   - Иголку у него вышиб! Все баловство! Ты что, сосунок? Объяснить тебе,что к чему?

   С минуту Желтых зло и неподвижно смотрит сверху вниз на Лешку. Однакотишина больше не нарушается, и старший сержант, успокаиваясь, начинаетотряхивать с головы и усов песок. Потом он переводит все еще недовольныйвзгляд на нас - его подчиненных. Глаза у командира маленькие,неопределенного, будто вылинявшего, цвета, они остро смотрят из-подмохнатых строгих бровей: пожилое, синее, побитое порохом лицо его непредвещает добра.

   - Чего разлегся? - вдруг босой ногой он толкает меня. - Не на курорте.А ну, марш наблюдать!

   Я не торопясь поднимаюсь с шинели, в душе ругая Лешку за неуместнуюшутку, а командир стоит и хмуро оглядывает остальных.

   - А ты, Одноухий! Нечего притворяться: вижу, не спишь! Подъем! -командует он снарядному Кривенку, который, надвинув пилотку на смуглое,перекошенное шрамом лицо, неподвижно лежит на дне окопа.

   Но Кривенок не шевелится, и Желтых, наклонившись, дергает его за рукав.

   - А ну, подъем!

   Солдат нехотя раскрывает сердитые глаза.

   - Не понукай! Не запряг!

   - Что не запряг, подъем, говорю!

   Кривенок лениво встает и, удобнее устраиваясь под стенкой окопа,ворчит:

   - Порядочек! Не успеешь вздремнуть - подъем...

   Желтых переводит взгляд в угол на остальных, но там уже будить никогоне надо. Молчаливый и тощий, как жердь, Лукьянов тихо сидит на шинели,усердно хлопая глазами и делая вид, что давно уже проснулся. Как всегда,когда командир ругается, в синеватых глазах этого еще молодого,безвременно увядшего человека появляется молчаливая робкая покорность.Уголки его тонких губ вздрагивают, брови смыкаются - он явно не переноситгрубости. Остальные давно уже привыкли к командирскому крику, и им хоть бычто. Уже деловито копошится на коленях наводчик - якут Попов. Он, видно,сразу догадывается, чем все кончится, и, не ожидая приказания, вытаскиваетиз ниши ящик с недочищенными накануне снарядами. Вид у него несколько