Третья ракета

и слушать, где что делается, да еще в такую лунную ночь, когда вокругвидно на добрых сто метров. Но вскоре новая обязанность начинает тяготитьменя. Хочется присесть вместе со всеми на еще теплый с вечера бруствер ипомолчать. Только потеряв это право, я начинаю чувствовать, как хорошолежать на траве и смотреть в небо, на звезды и, отогнав прочь дурныепредчувствия, думать о другой, прошлой жизни, о своей далекой родине, накоторую теперь так же трепетно глядят из ночной бездны те же самыезвезды...

   Завтра нас ждет нелегкое. Хлопцы немного обленились за эту спокойнуюнеделю, отвыкли от фронтовых невзгод и вот только теперь встревожились.Немного боязно и мне, немного тревожно. Оно и понятно. Хорошо, когда тиховокруг, не надо напрягаться и ждать самого худшего из всего, что можетпроизойти на войне. Только мне желать покоя нельзя. У меня особый счет кэтим гадам, фашистам.

   Уже второй год живет во мне неутихающая боль, она пересиливает обычнуючеловеческую боязливость на войне и невыносимо жжет сердце. Я не знаю, чтоэто - злость, ненависть или неутолимая жажда мести, только чувствую я, чтоне будет мне облегчения и покоя, пока не уймется та горячая боль в груди.И я уже не в силах искать чего-то легкого в жизни, я буду идти навстречуиспытаниям и терпеть все до конца.

   Случилось все это в осеннее утро на родной, далекой отсюда земле, возленебольшой витебской деревеньки, осевшей вдоль прифронтовой дороги.

   Дорога была обычная, каких тысячи на земле: не очень ровная, не оченьгладкая, но она вела на станцию, которую почему-то выбрали для своихразбойничьих дел немцы. Там разгружались эшелоны, и время от временидлинные колонны грузовиков, вездеходов и броневиков тянулись к фронту;Была распутица. Шли нудные осенние дожди, и вражеские колеса прорезали надороге две длинные и глубокие до коленей колеи...

   По этим колеям мы, шестеро разведчиков, глухой октябрьской ночью пришлив деревню.

   Зачем? О том знал наш командир Колька Буйневич, который и привел нас кодной хате. Пока он чем-то занимался там, мы стояли в охране за хлевом ина огороде под мокрой рябиной. Немцев в ту ночь в деревне, казалось, небыло, большая колонна их под вечер проследовала к фронту. Было ветрено,холодно. Сырость пронизывала до костей. Деревня спала. И все же нашлисьподлые люди, выследили, донесли. Мы обнаружили это поздно.

   Начало светать. Отстреливаясь, мы бежали огородами, затем по дороге,ползли по глубоким, как раны, колеям. Гнались за нами с полсотниполицейских и немцев. Многие из них полегли еще в деревне, но перепало инам. Остался в колее Вася Шумский, тяжело ранили Колю Буйневича, всадилипулю в бедро и мне. Хлопцы вытащили нас на пригорок, и мы притаились подогромным валуном в стороне от дороги. Думали, он станет нашим последнимпристанищем. Но враги почему-то не побежали дальше, а, постреляв,вернулись в деревню.

   У нас кончались патроны, а идти дальше днем было невозможно. Вокругпростиралось открытое поле, до леса далеко. Мы лежали под камнем вожидании сумерек.

   В полдень деревня встревожилась. Немцы начали выгонять жителей на