Третья ракета

дорогу. Выгоняли всех: мужиков, женщин, детей. На окраине их выстроили вдве длинные редкие шеренги. Затем скомандовали лечь в колеи. Над дорогойподнялся крик, плач, затрещали выстрелы. Люди ложились в грязь, в воду. Ана другом конце деревни вытянулась и ждала колонна бронетранспортеров ивездеходов.

   Потом машины двинулись по дороге. По тем самым колеям, в которых лежалилюди.

   Того, что вскоре началось, забыть нельзя. Мы то прикладывали к плечу,то снова убирали свои автоматы: было далеко, да и что мы могли сделать сполусотней патронов. Мы только смотрели. Рядом умирал Колька Буйневич,истекала кровью моя наспех перевязанная нога. Моросил мелкий дождь...

   Затем горела деревня. Ревели коровы, кудахтали куры, визжали свиньи.Вокруг пожарищ бегали обезумевшие овцы и трещали автоматные очереди.

   Вечером ребята перенесли нас через поле, и мы добрались до леса.Буйневича там закопали.

   Я думал, что сойду с ума от боли и бессильной ярости. Зубами я рвалночью ватник в лагерном госпитале, днем ругался с доктором Фрумкиным,который хотел мне отрезать ногу. Ни за что обижал сестру и товарищей.Хотел вскочить, взять автомат, но сил было мало, а нестерпимая боль в ногене утихала. Тогда я решил умереть, и как можно скорее. Я не принимал пищу,выплевывал лекарства, не давался делать уколы. Доктор, видно, испугался заногу, а еще больше за мой рассудок и отправил меня на аэродром.

   В тихом тыловом госпитале мне стало лучше. Ногу не отняли, врачиобращались со мной душевно, будто понимали мои переживания. Постепеннозаживала рана, и я обрел надежду вернуться на фронт. Я стал самымпослушным больным, делал все, что мне предписывала медицина, принимал вселекарства, даже витамины, тренировал ногу, регулярно занимался лечебнойгимнастикой. Мне надо было вернуть силы и рассчитаться с врагом. Будтодразня меня, в госпитальной палате висел плакат с многозначительнойнадписью: "А ты отомстил врагу?"

   И вот я на фронте. Правда, вскоре после того как я попал в часть,войска заняли оборону, жизнь на передовой стала скучной и однообразной. Ноя не терял надежды, терпеливо ждал, верил, что мое время придет...

   Кажется, от передовой кто-то движется - неясная тень мелькает в одномместе тропинки, потом в другом. Вглядевшись, я различаю человека, онбыстро, чуть ли не бегом, направляется к нам.

   - Стой! Кто идет? - привычно, с фронтовой настороженностью окликаю я,когда человек приближается, и жду.

   - Свои, свои, мальчики! - слышится из лунного света, и от этого у меняснова прежней мучительно-радостной болью заходится сердце. Я поправляюремень, пряжка которого вместе с диском сползла набок, набираю в грудьвоздух, чуточку на правое ухо, как у Лешки, сдвигаю пилотку, и мои мыслинаправляются уже по иному пути.

   Легкой, бесшумной походкой, будто ночная птица, Люся вскоре появляетсявозле огневой, минует окоп. Ребята вдруг оживляются. Лешка вскакивает ибросается навстречу.

   - Люсик! Уже управилась? Молодчина! А мы тут ждали, ждали да все жданки