Третья ракета

в грудь, сбивает с ног и наваливается всем своим тяжелым, здоровеннымтелом. У меня перехватывает дыхание, но бешенство придает силы,выкручиваясь, я стараюсь вырваться и еще садануть в эту самодовольную,сытую морду.

   - Стойте! Стойте! - кричит над нами Желтых. - Взбесились, дурни!

   Я изо всех сил пытаюсь вырваться, но Задорожный сильнее, он заламываетмне руки и бьет затылком о бруствер. Напрягшись, я в бешенстве вскидываюногами, дергаюсь, и мы оба скатываемся с бруствера в укрытие. Он снованабрасывается на меня, но я успеваю вскочить и встречаю его кулаками.

   Нас тут же разнимают. Желтых, Попов и Кривенок хватают Задорожногосзади, отрывают от меня.

   Запыхавшись и едва сдерживая бешено бьющееся сердце в груди, я выхожуна площадку и прислоняюсь к пушке.

   - Драться! Сопляк! Сволочь! Салага! Я из тебя бифштекс сделаю! - такжезапыхавшись, гремит Задорожный, вырываясь из рук ребят.

   Его уговаривает Попов:

   - Лошка! Лошка! Не надо! Лошка! Зачем так?

   - Какого дьявола! - с нарочитой строгостью в голосе сипит Желтых, стояперед ним. - Ошалел, дурак! Опомнись!

   Лукьянов, притихший и, кажется, удивленный, стоит в углу с лопатой вруках. В таких схватках он, конечно, не участвует.

   Я, отдышавшись, молчу, едва превозмогая в себе обиду оттого, что мнебольше, чем ему, перепало в этой драке. Потом начинаю работать. Подбираюсо дна землю и думаю, что Задорожный - это еще не самое худшее. Во мненачинает расти-разрастаться жгучая ненависть к Люсе. Конечно, ничем она необязана вам и вольна в своих поступках, но я убежден, что по отношению ковсем нам она поступила подло и достойна презрения. Она обманула самоесветлое в нас, опозорила что-то дорогое в себе. И я не хочу теперь никомуверить, хочу только кричать в ночь гадкие слова. Я ненавижу и его и ее:оба они встают передо мной одинаково мерзкие, гадкие и низкие.

  

  

  

  

  

  

  

   Наконец укрытие готово. Попов тоже заканчивает свою работу. Мы выходимна площадку и сбрасываем в кучу лопаты. Желтых вынимает из карманатрофейные швейцарские часы, бережно застегивает на руке браслет ивсматривается в зеленоватые цифры на черном циферблате.

   - Так... Лозняк, Лукьянов, марш за завтраком. И живо! Скоро рассвет.

   Лукьянов послушно собирает котелки, я навешиваю на себя автомат, и поузкой тропинке в траве мы идем в молчаливые тревожные сумерки.

   Ночь на исходе.

   Луна, опустившись, начинает меркнуть; белесая кисея облака, что свечера висело на небосклоне, куда-то уплывает из просветлевшей сини;звезды вверху блестят несколько острее. Синеватые сумерки над холмамипомалу сгущаются, восточная окраина хоть еще и темна, но уже брезжат наней робкие отсветы далекого солнца, одна за другой гаснут низкие звезды.По земле блуждают, шевелятся неясные тени; полосы, пятна лунного света