Третья ракета

сонливо лежат на травянистом поле.

   Я шагаю впереди по тропинке и со странным облегчением ощущаю в себещемящую пустоту от чего-то потерянного, пережитого, что уже отступило и неволнует, только еще холодит внутри. У меня уже нет ни прежней зависти кЛешке, ни мучительного стремления к Люсе, через все это я уже перешагнули, кажется, повзрослел, а может, и поумнел за одну эту ночь.

   Мы идем молча. Тихонько поскрипывает дужка котелка. Лукьянов, каквсегда, задумчивый и замкнутый. Я припоминаю, как недавно Лешка оскорбилего напоминанием о плене, а он смолчал, стерпел, перенес все в себе.

   - Что вы ему по морде не дали тогда? - спрашиваю я, оглянувшись. -Стоило.

   Лукьянов вздыхает, потом спокойно отвечает:

   - Вряд ли стоило. Не он первый, не он последний. Я уже привык.

   - Ну и напрасно. Так он и будет цепляться, тиранить. Если сдачи недать. Он такой.

   - Никто человека не тиранит больше, чем он самого себя.

   - Это если у человека совесть есть. А у Задорожного она и не ночевала.

   - Нет, почему? - подумав, отвечает Лукьянов. - По-своему он прав.Относительно, конечно. Да ведь в мире все относительно.

   Мы снова молчим, не спеша идем и вслушиваемся в ночь.

   Тропинка приводит нас к полосе подсолнуха, который серой неподвижнойстеной дремлет в ночи. По ту сторону его, на дороге, слышатся солдатскиеголоса, где-то дальше, на тропинке, коротко вспыхивает искра от цигарки:оттуда доносится приглушенный смех. Хоть и война, всюду опасность, но,пока тихо, жизнь идет своим чередом.

   Лукьянов плетется сзади, и в созерцательно-спокойном настроении его яугадываю тихий отзвук пережитых страданий, заметный душевный надлом. Этотеперь мне близко и понятно, и я спрашиваю:

   - Скажите, а как вы в плен попали?

   Лукьянов с полминуты молчит, что-то думает, затем говорит:

   - Очень просто. Под Харьковом, в сорок втором. Ранило. Потерялсознание, очнулся - кругом немцы. Ну, лагерь и все...

   Я думаю, что Лукьянов скажет еще что-то, но он умолкает.

   В одном месте мы натыкаемся на небольшую минную воронку. Лунный светслабо высвечивает на тропке ее черное пятно со стабилизатором, торчащим всередине. Хотя мина уже и не опасна, но не хочется ступать в эту зловещуючерноту. Я перескакиваю воронку. Лукьянов обходит ее стороной.

   - Таково было начало моего конца, - вздыхает Лукьянов.

   - Начало конца! - повторяю я, впервые пораженный парадоксальным смысломэтих двух обыкновенных, если их взять в отдельности, слов. - А потом что?

   - Потом? Потом начался ад. Все лето закапывали противотанковые рвы наУкраине. В сорок первом их накопали тысячи километров. А мы закапывали.Никому это не нужно было, но, видно, иной работы для нас не нашлось...

   - Вы, кажется, до плена офицером были?

   - Лейтенантом. Командиром саперного взвода.