Третья ракета

   - Ну, а потом?

   - А потом вот рядовой, - грустно улыбается Лукьянов.

   Я не спрашиваю больше, понимаю, что его наказали, хотя не могу понять,почему человек, который столько перенес, должен еще и у нас нестинаказание.

   - Это, брат, так, - говорит он, идя рядом. - В войну мне страшно неповезло. Во всех отношениях.

   Лукьянов замедляет шаг, вглядывается в сумеречную даль и озабоченнопродолжает:

   - Понимаете, что получилось. Отец мой Герой Советского Союза. А я вотнеудачник, стыдно признаться.

   Я настораживаюсь, слушаю. Он замечает это и доверительно объясняет:

   - Отец - командир бригады. Между прочим, после плена я так и не написалему. Не осмелился. Да и что напишешь? Правда, он мягкой души человек. Матьтоже. Ни денег, ни ласки не жалели. Кажется, и я неплохой был. Слушался,учился. В сорок первом из дому вместе пошли. Отец - на фронт, я - вучилище. Мечтал о подвигах, об орденах. И вот как все дико обернулось.

   - Да, это плохо. Война все!

   - Война, конечно. Но не в одной войне дело, - возражает он. - Что-то иво мне сфальшивило. Я-то знаю...

   Его беда чем-то подкупает, я верю, искренне сочувствую ему и хочууспокоить.

   - Ну ничего. Еще не поздно. Может, звание восстановят. Быть бы живым. Ана обиды вы не обращайте внимания. Не все же в армии такие, как...Задорожный.

   - Так-то оно так... Но я не о звании... Кстати, вы не очень верьтеэтому Задорожному, - переходит на другое Лукьянов. - Он трепло. Набрешет стри короба, а на деле ничего и не было. Таких много среди нашего брата.

   Эти слова сначала удивляют, а потом вдруг нежданно обнадеживают меня. Ядаже останавливаюсь, и у меня невольно вырывается:

   - Правда?

   - Ну а вы как думали? Люся отличная девушка. Не может она... И вообщемного наших бед оттого, что мы не доверяем женщине. Мало уважаем ее. Аведь в ней - святость материнства. Мудрость веков. Она антагонистбесчеловечности, потому что она мать. Она много выстрадала. Страданиявыкристаллизовали ее душу. И правильно сказал Желтых; жизнь, муки итерзания делают человека человеком. Человек не перестрадавший - трава.

   Навстречу молча бредут пехотинцы, нося на передовую ранний завтрак.Часом позже тут уже не пройдешь, кто опоздает, будет голодать до вечера.Мы всматриваемся в их невыразительные при луне лица, но знакомых нет.

   - Мы не опоздали, хлопцы? - спрашиваю я.

   - Нет. Только давать начали. Мы вот первые, - охотно отвечает пехотинецс термосом на спине.

   Мы сворачиваем на траву и расходимся. Лукьянов идет рядом со мной.Видно, я своим любопытством задел в нем какую-то давно молчавшую струну,которая звучала теперь искренне и надолго.

   - Страдания, переживания... - в раздумье говорит он и с внезапныможивлением продолжает: - Я вам скажу. Я долго ошибался, кое-чего непонимал. Плен научил меня многому. В плену человек сразу сбрасывает с себя