Третья ракета

надутый, недовольно-заспанный, широкое скуластое лицо сосредоточенно, векиузких глаз припухли.

   - Ну, а вы чего смотрите? - покрикивает Желтых на остальных. - Думаете,калач дам? Задорожный, Лукьянов, Кривенок, за работу!

   Бойцы не спеша берутся за дело.

   Кривенок, тяжело вздохнув, подступает к раскрытому ящику. Через всю егощеку, от рта до уха, ярко краснеет обезображивающий лицо шрам - недавнийслед минного осколка; на месте начисто срезанного уха лишь небольшоеотверстие. Попов с Лукьяновым уже протирают ветошью снаряды. У Попова этополучается сноровисто и ловко, натренированные его руки так и мелькаютвдоль блестящих латунных гильз. Лукьянов же вял и медлителен, одной рукойповорачивает скользкий снаряд и неуверенно трет его тряпкой, брезгливосжатой между двумя пальцами; Кривенок пристраивается рядом. ТолькоЗадорожный, натянув на круглые плечи тесноватую гимнастерку, проходит поокопу мимо работающих.

   - Ерунда! И втроем управятся!

   Он садится в конец окопа и принимается за свое любимое занятие: сдвинувпониже, разминает на лодыжках кирзовые голенища новых сапог. Эти сособенным шиком пригнанные сапоги, коротенькая, подрезанная снизугимнастерка, широченные суконные галифе цвета хаки, а также лихо сдвинутаяна самое ухо пилотка заметно выделяют Лешку среди нас. Кажется, ончувствует в этом немалое свое превосходство над остальными, и потому с егоподвижного лица не сходит беззаботная озорная улыбка.

   Желтых, явно любуясь в душе его нагловато-щегольской независимостью,беззлобно ворчит про себя:

   - Лодырь... Сачок... Ну, смотри мне, футболист!

  

  

  

  

  

  

  

   Мы - "сорокапятчики". Еще нас называют ПТО (противотанковое орудие),чаще "пушкари", а то и "прощай, родина". Последнее обижает и злит нас, имы указываем тогда на нашего командира старшего сержанта Желтых, которыйвоюет в батарее с сорок первого, и ничего - жив, здоров. Но, видно, есть вэтом прозвище доля правды, в которой мы не хотим признаться. Война вомногом изменилась за три года, обновились оружие и тактика, другими ужестали немецкие танки, появились "тигры", "пантеры", "фердинанды", а"сорокапятка" у нас все та же, из которой стреляли по броневикам итанкеткам. Конечно, порою нам бывает не сладко.

   Я устраиваюсь на ступеньке, где сидел Лешка, и осторожно высовываюиз-за бруствера острый кончик "перископа-разведчика". В маленьком егоглазке отражается хорошо знакомая местность - не запаханное с весны,заросшее лебедой и пыреем поле, изрезанное серыми гривами окопов и ходовсообщений. За ними на нейтралке едва заметна в траве извилина пересохшегоручья, возле него ржавеет закопченный, с настежь открытыми люками танк.Дальше горбятся неровные хребтовины холмов, на которых окопались немцы.Что там у них, нам уж не видно, зато они свободно просматривают нашипозиции, траншеи передовой линии, ходы сообщения, все проложенные ночью