Третья ракета

все наносное. Остается только его сущность - вера, совесть, человечность.А если у человека не было этого, в плену он становится животным. Янасмотрелся всего. Когда-то думал: они, немцы, дали человечеству Баха,Гете, Шиллера, Энгельса. На их земле вырос Маркс. И вдруг - Гитлер! Гитлерсделал их подлецами. Это страшно: без веры или из-за корысти продать своюдушу дьяволу. Это хуже гибели. В лагере у нас был Курт из батальонаохраны. Мы иногда беседовали с ним. Он ненавидел Гитлера. Но он боялся. Ибольше всего - фронта. И вот этот человек, ненавидя фашизм, покорно служилему. Стрелял. Бил. Кричал. Потом, правда, повесился. В туалете. На ремнеот карабина.

   - Чего уж ждать от фашистов, - говорю я, - если вот и наши... Скольконабралось власовцев, полицейских...

   - Трусость и корысть не могут не погубить, - с необычным для негозапалом говорит Лукьянов. - Не победив в себе раба и труса, не победишьврага. Да-да. Это вопрос жизни и вопрос истории!

   Помолчав немного, он уже веселее добавляет:

   - А за Люсю не переживай. Она славная девушка. Так мне кажется. Эх,если бы не война!

   И я вдруг чувствую, что, как никогда, верю ему. Он сбрасывает с меняневидимый груз страданий и приоткрывает светлую желанную надежду. Страннодаже, какой силой обладают обыкновенные дружеские слова, сказанныевовремя. Почему-то не могу сообразить теперь, как я не понимал этого ссамого начала, как мог так легко поверить этому болтуну Лешке. У менявдруг становится легко и светло на душе.

   - Да, Люся славная. Он болтун, - соглашаюсь я, и мне мучительно больноот мысли, что еще совсем недавно я готов был оскорбить эту ни в чем неповинную девушку. - Давай, брат, быстрее, кабы не опоздать! Светает, -повеселев, говорю я, и мы, ускорив шаг, идем вдоль подсолнухов к деревне,куда ночью приезжает наша батальонная кухня.

  

  

  

  

  

  

  

   Начинает светать. На небосклоне все шире разливается зеленоватыйотблеск далекого солнца, быстро гаснут и без того редкие звезды. Луна ввышине окончательно меркнет и сиротливо висит над посветлевшим простором.

   На земле исчезают резкие тени, не спеша, но уверенно выступают изсумерек серые окрестности - травянистое, перекопанное войной поле, столбына дороге, узкая полоска подсолнуха.

   Торопливо и молча завтракаем.

   Мы чувствуем, что это последние спокойные минуты, и стараемся подольшерастянуть их: выскребаем котелки и тщательно облизываем ложки. Но все жевнутри каждого из нас неотвратимо поднимается дрожащая, как озноб,тревога.

   Один только Желтых не медлит. Он первый доедает приправленную тушенкоймамалыгу, засовывает в карман оставшийся кусок хлеба и, даже не закурив,начинает собираться к комбату. Вид у него при этом настолькобуднично-обычный, что кажется, будто этот колхозный дядька и неподозревает, что может постичь нас через несколько минут. Дожевывая