Третья ракета

завтрак, он вешает на шею бинокль, привычно закидывает за плечо автомат,глубже надвигает на голову помятую, выбеленную солнцем пилотку, котораявсегда приплюснуто сидит на нем от уха до уха.

   Обмундировка у командира, далеко не новая, обычная БУ, все остальное,что определяет в нем артиллериста, досмотрено, прилажено и носится даже снекоторым шиком. Узенький ремешок старенького, с выщербленным окуляромбинокля подтянут на шее петелькой. К сержантской полевой сумке снаставлениями, дисциплинарным уставом, бритвой и разной солдатскоймелочью, как и надлежит начальству, приторочен за ушки компас. Под утроЖелтых обычно надевает свой промасленный, видавший виды бушлат с помятымипогонами и блестящей самоделкой на рукаве - перекрещенными стволамиорудий. Это эмблема истребителей танков. Сапог он никогда не носит,говорит, что в них душно ногам, и ходит в ботинках с обмотками.Накручивает он их низенько - на ладонь от ботинок.

   - Кривенок, разбуди Попова, - приказывает старший сержант. - Я ккомбату.

   Кривенок, кажется, безразличный ко всему, что ждет нас, расслабленновстает и развалистой походкой идет будить наводчика, которого Желтых передрассветом уложил спать. Попов, конечно, не выспался за этот час.Разбуженный, он минуту сидит на земле и, позевывая, невидящими глазамисмотрит перед собой.

   Из-за вражеских холмов снова доносится зловещий гул танков. На этот разгудит ближе, начинает даже казаться, что танки идут сюда, прямо на нас. Мывстревоженно всматриваемся в сторону врага, но увидеть там еще ничегонельзя. Этот гул, видимо, окончательно пробуждает Попова. Наводчик встаетна колени, подпоясывается, берет свой котелок с завтраком и, поглядывая насумеречные холмы, идет к пушке.

   - Все же что-то они готовят сегодня, - говорит Лукьянов и берется заавтомат.

   Мы с Кривенком также берем оружие и занимаем свои боевые места. Возлеразостланной палатки с остатками завтрака остается один Задорожный.

   Какое-то время мы молча сидим на станинах, и по мере того как светлеет,выплывает из сумерек знакомое пространство, усиливается и наше волнение.Кривенок свертывает неровную, толстую в середине цигарку и прикуривает отзажигалки. Лукьянов надевает шинель и спокойно пристраивается на снарядномящике. Как всегда, на рассвете его начинает трясти малярия. На его худом,увядшем лице с глубокими морщинами вокруг рта - выражение терпеливойпокорности. Лешка, злой и безразличный ко всему, сидит не шевелясь, и этане свойственная ему сосредоточенность выдает его тревогу. Один толькоПопов, еще сонный, без всяких признаков беспокойства, старательновыскребает из котелка кашу и узкими глазами на приплюснутом лице то и делопоглядывает вдаль.

   Мы полны тревожного ожидания. Каждый сосредоточен, говорить не хочется,слова теперь потеряли свое значение. Бойцы насторожились и ждут тогосамого часа, когда для каждого из нас может решиться все. И тут каким-тоочень обыденным и потому странным голосом отзывается Попов:

   - Соли мало.

   - Что?