Третья ракета

лязгает о предыдущие, и тут же желанная команда:

   - В укрытие!

   "Есть! Кажется, удачно! Еще немножко, еще..."

   Мы все хватаемся за пушку. Я переползаю через: станину, вырываю из осистопор, кто-то сзади выдергивает из земли сошник. Желтых хватается залевую станину. Припав к самой земле, налегаю на колесо, пушка трогается сместа. Попов, однако, опаздывает толкнуть левое колесо, орудиеперекашивается на площадке, и Желтых зло кричит:

   - Попов! Не зевай! Такую твою!..

   На Попова командир кричит редко. Только в бою под огнем - тут он никогоне щадит. Попов не обижается, как не обижается никто из нас. В надвинутойна глаза каске он упирается коленями в землю, плечом в колесо, пушкатрогается с места и, тяжело покачиваясь, идет в укрытие.

   "Та-та-та-та!.." - стучит издалека пулемет, но мы уже свернули станины.Я напрягаюсь так, что, кажется, разрывается от натуги грудь, и толкаюколесо обеими руками, пока пушка не начинает постепенно катиться сама.Бойцы и Желтых управляют станинами, и последним, стоя на коленях,вцепившись в правило, толкает сошники сразу похудевший, с окровавленнойщекой Лукьянов.

  

  

  

  

  

  

  

   И вот мы сидим в нашем узеньком обжитом окопчике и, довольные тем, чтовсе обошлось, сдерживаем в груди бешено бьющиеся сердца. Несколькопулеметов постреливают по нашей позиции, сбивают с бруствера комья, ипесок сыплется нам на головы. Над огневой в чистом утреннем воздухекосмами висит пыль. Но крупнокалиберный пулемет молчит, а остальные намтут не очень страшны.

   - Хватились! - говорит Желтых и довольно смеется, наморщив заросшее заночь щетиной лицо. - Все же одурачили - знай наших!

   Потом, посерьезнев, командир спрашивает:

   - Ну, как ты, Лукьянов? Терпеть можешь?

   Лукьянов, склонив перевязанную голову, зябко кутается в шинель. Рана унего, видно, не очень страшная, он не стонет, не жалуется, только дрожитот малярии.

   - Потерплю, - тихо говорит Лукьянов. - В санчасть же не выбраться.

   - Не выбраться, - подтверждает командир. - Жди вечера.

   Мы усаживаемся друг возле друга и внимательно вслушиваемся, чтоделается наверху. На нижней ступеньке Лешка, в руках у него перископ, и онто и дело тихонько высовывает его из-за бруствера. Пулеметы нам тут нестрашны, но вот если ударят минометы, тогда придется плохо.

   Но вскоре умолкают и пулеметы. Устанавливается тишина - ни звука, нивыстрела. Уже совсем рассвело, всходит солнце, и синева южного неба яркосияет в потоках света. Первые солнечные лучи кладут свои еще холодные лапына пыльные комья бруствера. Обманутый тишиной, где-то в вышине заявляет осебе жаворонок. Как нечто далекое и не сразу осмысленное, сыплется, сверхуего извечная песня, а затем и сам он трепетным комочком появляется наднашим окопом. Желтых первый задирает голову, натянув сухую кожу на