Третья ракета

   Уныние и раздраженность окончательно овладевают мной. Становитсядосадно на себя и на все на свете. Но где-то в глубине сама собой живет,не соглашается упрямая мысль: нет, не может она быть плохой, не может. Онане такая. А время идет. В окоп заглядывает солнце и начинает припекать.Плечи и туловище еще в тени, а головам жарко. Желтых, по-стариковскикряхтя, пересаживается к противоположной стене, в тень.

   - Гляди ты: молчат! Ни одной мины. Удивительно! - говорит он. - Ну, довечера досидим, а там на новое место.

   Попов надевает гимнастерку и любуется своей сегодняшней обновкой -погонами. Вся одежда на нем подогнана, пуговицы застегнуты, над правымкарманчиком три узкие полоски-нашивки за ранения. Эти нашивки мало ктоносит из нас, хотя многие были ранены, но у Попова они на месте. Как разпод ними рубиновой звездой краснеет орден. На одном зубчике эмальвыкрошилась, и он побелел, но привинчен орден заботливо - на краснойсуконной подкладке. Наводчик выглядит аккуратистом, сразу заметнасклонность к военной службе, только вот звание маловато - ефрейтор. Нобудь он сержантом, думается, его подчиненным пришлось бы несладко -характер у Попова тихий, но упрямый и въедливый. Особенно в мелочах.

   - Ты, брат, теперь как генерал, - усмехается Желтых. - Знаешь что?Сделай и мне такие погончики. А? А то эти - будто из них черти веревкивили. После войны расплачусь. Приглашу тебя в гости из твоей Колымы...

   - Зачем Колымы? Якутии! - чуть обиженно поправляет Попов.

   - Ну из Якутии. У вас мерзлота, а у нас на Кубани фруктов, дынь,арбузов - завались. Накроем стол в садике, самовар раздуем. Поллитровку,конечно... Ну и остальное. Моя Дарья Емельяновна гостей любит! Всю жизньбы принимала. Такой характер... Раздавим бутылочку, вспомянем, как подЯссами кукурузу ели, в окопах сидели... Кстати, надо бы написать Дарьке, -вдруг вспоминает Желтых. - С самого Кировограда, пока фрицев до Молдавиигнали, так и не написал. Хлопцы, у кого газетка?

   Бумаги у нас нет. В наступлении-то ее бывает много - разные тамфрицевские блокнотики, записные книжечки с пружинками-скрепками покорешку, а теперь, кроме газеты, ничего - ни на курево, ни на письмо.Попов вынимает из кармана аккуратно сложенный номер нашей дивизионки, истарший сержант начинает выбирать краешек с полем пошире. Попов дает емухимический карандаш, Желтых старательно его слюнявит и начинает что-товыводить пристроившись на одном колене.

   - Так и напишем: Дарька, я жив, чего и тебе желаю. Маркел ИвановичЖелтых.

   Он отрывает от газеты полоску и, видя наши любопытные взгляды,поясняет:

   - А зачем много писать? Главное: жив. Остальное бабе неинтересно. Явообще несколько раз собирался написать больше, да все некогда. Известнанаша солдатская доля. Только карандаш послюнявишь - посыльный от комбата:"Желтых, пулемет уничтожить!" Пальнешь по пулемету - транспортер отогнать!Там немецкая пехота чуть не за грудки наших стрелков хватает. В неепошлешь десяток снарядов. А еще танки. Сколько мороки с ними! Процкий мнеговорил однажды: "Ты - мой командующий артиллерией. И помни, чтобы никакой