Третья ракета

тропки. Единственное же наше естественное укрытие сзади - узкая полоскаподсолнуха, которая одним концом почти примыкает к нашей огневой позиции,а другим упирается в недалекую тыловую деревню. (От деревни, правда,осталось одно название. После недавних боев на месте ее мазанок высятсягруды глины, торчат вывороченные обгоревшие бревна, и зарастают травойподворья, на которых бродят голодные кошки. Жители ее ушли куда-то насевер.)

   Мы стоим на поле между разбросанными кучами пересохшей прошлогоднейкукурузы. Одна такая куча скрывает и нашу пушчонку, возле которой вырытнебольшой, в пять шагов, окоп-ровик.

   Старший сержант, однако, у нас не злопамятен и вскоре успокаивается.Свернув цигарку почти с крупнокалиберную пулеметную гильзу, он садится надно и курит. Клубы сизого пахучего дыма наполняют окоп. Табак нам дают изтрофейных румынских запасов. Желтых иногда вечером приносит килограммовуюсвязку крупного пожелтевшего листа, и мы неделю курим ее всем расчетом.Правда, как утверждает Задорожный, чтобы накуриться нашему командиру, надосвернуть цигарку размером чуть ли не с гаубичный ствол.

   - Слушай, Лукьянов, - хитро поглядывая сквозь дым, говорит Желтых. - Тыне парикмахером до войны был?

   - Нет, - грустно отвечает Лукьянов. - Я в архитектурном учился.

   - А-а... А я думал, парикмахером. Уж очень ты деликатно тряпку держишь,- говорит Желтых и вдруг прикрикивает: - А ну, три сильнее! Не разорвется,не бойся!

   Лукьянов смущенно прикусывает губу и начинает тереть быстрее, носмазанный снаряд выскальзывает из рук и падает головкой в песок. Лукьяновотшатывается к стенке.

   - Ну вот, разиня! - машет рукой Желтых. - Тоже мне архитектор... Идисюда, другую работу дам.

   Солдат вытирает снаряд, потом о подол гимнастерки - руки, а Желтыхрасстегивает свою сержантскую кирзовую сумку и достает измятую карточкуПТО.

   - Вот что... На, нарисуй как следует. А то приходят, спрашивают, почемунеаккуратная. В самом деле, если бы не было кому, а то полный расчетграмотеев: футболист, архитектор, учитель вон, - не забывает он намекнутьи на мою довоенную учебу в педагогическом техникуме. - Только лодыри все:лишь бы дрыхнуть.

   Лукьянов заметно оживляется: новая работа ему по душе. Поджав под себяноги, он поудобнее устраивается под стенкой окопа и начинает чертитьориентиры. Движения его тонких пальцев обретают уверенность, лицопроясняется, только в уголках бледных губ все еще таится тихая скорбь.Желтых сидит напротив и с затаенным любопытством следит за движениями егокарандаша.

   - Вот тут, вижу, ты мастер. И куст как раз двойной, будто спаренный...И танк - вылитый "тигр". Хорошо.

   Я тоже заглядываю в небольшой лист бумаги, оторванный от бланка боевоголистка: ничего особенного, обыкновенный чертеж. Старшему сержанту,конечно, такого не осилить. Хоть он и командует расчетом, но образование унего, кажется, не то два, не то три класса, и мы никогда не видели, чтобыЖелтых что-нибудь писал или читал вслух. Всю документацию расчета (именной