Третья ракета

Задорожный. - Пока не поздно...

   - Нет, - говорит Попов, - приказ нету, не можно ходи.

   - Чудак, - запальчиво удивляется Задорожный. - Какой тебе, к черту,приказ? Фронт прорвали...

   - Приказ оборона был, приказ отступай не был. Стрелять надо.

   - Одурел! Куда стрелять?

   - Гитлер стрелять! Не знай, куда стрелять?

   - Балда! - плюет Задорожный. - Я думал, ты человек, а ты чурбан с двумяглазами.

   - Чего кричишь? - с нескрываемой злостью говорю я ему. - Куда пойдешь?

   - Как куда? Куда все!

   - А пушка?

   - Что "пушка"? Пушка подбита.

   - Ну и что ж? Стреляет же...

   - Идиоты! - искренне возмущается Лешка. - Голова и два уха - не больше.Что же, по-вашему, сидеть тут до смерти?

   В убежище выпрямляется во весь рост Кривенок. Шрам на его искривленномлице краснеет от злости.

   - Заткните ему рот! - кричит он. - Заткните! Или пусть идет к чертовойматери! На все четыре стороны! Ну?

   Задорожный хмурится, исподлобья окидывает нас ненавидящим взглядом ибьет кулаком о землю.

   - Ну, что ж! Пропадайте, черт с вами. Командир еще этот - балда...

   Это оскорбление вдруг взрывает всегда спокойного Попова. Темные глазаего загораются злым блеском, весь он подается вперед, пригнувшись,останавливается перед Лешкой:

   - Почему Попов балда? Говори, почему балда? Сам балда. Нельзя пушкубросай. Попов присяга давай. Желтых не удирай. Попов не удирай. Сволочьудирай. Молчи, Лошка!

   Затем он несколько успокаивается, приказывает нам заровнять на огневойворонку и повернуть орудие стволом к дороге. Согнувшись, на коленях, мывыполняем его команду. Задорожный вытирает потное лицо и больше незатевает разговора об уходе, но все время оглядывается и о чем-то упрямодумает. Попов оставляет его наблюдать возле орудия и зовет меня в укрытие.

   Тут возится Кривенок. Он поднимает на Попова недовольные холодные глазаи говорит:

   - Командир уже отошел. Лукьянов кончается. Перевязал немного.

   - Иди, пулемет гляди, - с гримасой боли на широком лице говорит Попов.И когда тот выползает из укрытия, вздыхает: - Ах, ах, плохо!.. Оченьплохо, товарищ командир! Ай-яй!..

   Они лежат рядом на разостланной палатке - Желтых на спине, закинувкверху сухой щетинистый подбородок, Лукьянов с побелевшим лицом, дополовины накрытый пропыленной шинелью. Оба они кажутся какими-томаленькими и странными в своей неподвижности. Я опускаюсь над ними.

   - Команды?! Команды?! - горюет, присаживаясь рядом, наводчик. - НаДнепре говорил погибай - жив оставался. На Мала Горка думай погибай - живоставался. На деревня Ольховка погибай - жив оставался. Тут погибай,совсем погибай...

   Глухой ко всему, старший сержант молчит. И я не могу себе представить,что никогда больше он ничего не скажет, не закричит, не обругает. Я сижу