Третья ракета

над ним, и в моей душе зарождается немой укор себе оттого, что умер он,крича на меня, что, может, злость ко мне была последним проявлением егочеловеческих чувств. Еще начинает казаться, что, может, это он из-за менявынужден был подставить себя под пулю. Может, если бы он сзади не крикнули я, вздрогнув, не уклонился, то пуля была б моей. А так вот меня онаминовала, а настигла его.

   А Лукьянов? Конечно, в его смерти есть косвенная моя вина. Побеги я ккукурузе минутой раньше, не ожидая приказа, он, видно, был бы цел, а товот умирает на том месте, где мог лежать я. И уже не терзает его никто -ни Лешка, ни трудная его судьба, ни отец. Это странно и страшно - видетьлежащих бок о бок посланного на верную гибель и того, кто послал.

   "О великая, слепая сила войны, - думаю я. - Неужели в этом нелепая твоясправедливость?" И тут я вспоминаю Люсю. Эх, Люся, Люся! Где ты теперь изнаешь ли, какая беда стряслась с нами?.. В моих оглохших ушах почему-тоначинает явственно звучать ее милое "добрый день, мальчики!". Вот онилежат, ее мальчики, погибли - одни раньше, другие, видно, погибнут позже.А умирать так не хочется!

   Горестно съежившись, наводчик сидит возле Желтых. Я вспоминаю, что впилотке командира его неотправленное короткое письмо, и достаю этот клочокбумаги: "Дарья, я жив, чего и тебе желаю..."

   "Сколько же прошло с той поры, как писались эти слова, а какнепоправимо все изменилось! Ну вот, командир, остались без отца и твоидети. А в четверг комиссия..." - вспоминая, думаю я и поправляюотброшенную в сторону руку Желтых. Но она снова медленно разгибается, и назапястье, будто в целом мире ничего не изменилось, по-прежнему деловитотикают трофейные швейцарские часы. Лицо командира кажется прежним, только,может быть, больше посинела пороховая сыпь на щеках да как-то гущезатопорщилась щетина. Веки его наполовину прикрыты, из-под них едвасветятся неподвижные белки глаз.

   - Закрой ему глаза, - говорит Попов. - Пусть спит...

   Бережным прикосновением я закрываю командиру глаза, и вдруг приступотчаяния овладевает мной. Что же это? Почему так? Что делать? Но сделатьничего нельзя, я понимаю это и ругаюсь. Потом сижу, глядя в одну точку, ив голове проносится вереница горестных мыслей.

   - Ничего! Не надо... - говорит Попов. - Война!..

   Да, война. Но она не была неожиданностью в нашей жизни, эта война. Онависела над нами все недолгие годы нашего детства, она зрела, накапливаясьс самой колыбели. Под ее черным крылом качались, росли и учились мы, сынысолдат и сами будущие солдаты. Наши матери думали, что мы - их дети -рождены ими для радости и опоры в старости. А на деле получалось, чтонедолго мы были их утехой и редко - опорой. Поднявшись на ноги, мы шли вармию, и годы нашего детства были мимолетным перерывом между двумявойнами. Мы чувствовали это, но жили надеждой, что все как-то уладится. Дав детстве война и не казалась нам чем-то ужасным, - наоборот, излюбленныминашими игрушками было оружие, самые интересные книжки были про войну. Нашимолодые души еще подсознательно тянулись, к захватывающей романтикеподвигов, бездумно-красивой храбрости, и литература, не скупясь на