Третья ракета

оспой лицо, на котором в странной неподвижности застыли глаза. Но самоехудшее даже не в глазах. Правой рукой солдат сжимает левую, которая, будтобраслетом, перетянута у запястья узким брючным ремнем. Ниже на каком-токлочке кожи висит почти совсем оторванная, окровавленная, с растопыреннымипальцами кисть.

   - От, хлопци, отвоевався! У кого е ножик? - спрашивает солдат и садитсяна краю площадки.

   Мы оторопело всматриваемся в его побелевшее лицо, на которомпо-прежнему не дрогнет ни один мускул. Это его спокойствие удивляет нас. Ябросаюсь в убежище, достаю из кармана Желтых нож и возвращаюсь наверх.

   - Ой, ой! - говорит Попов. - И не болит?

   - Отстал, - невпопад отвечает солдат. - Вси побиглы, а мэнэ як вдарить!Очнулся, гляжу: раненый...

   - Ты что, не слышишь? - кричу я ему в лицо.

   В его затуманенных, полусонных глазах пробивается еле заметное усилиеуслышать и понять вопрос.

   - З шистой роты я, - глуховато отвечает он. - Панасюк. Тэпэр до домупиду. На ось, отрижь, хлопец.

   Я перерезаю клочок кожи. Кисть навсегда отделяется от руки. Солдатберет ее, кладет в ямку под бруствером и ботинком сдвигает на нее песок.

   - Поховаты трэба. Стильки поробила. А бинтец е? - снова спрашивает онбез какого-либо признака боли. - Тэпэр полечусь и - в Иванивку. А рука нэбида. Спецыяльнасць у мэнэ пчеляр, и одноруч управлюсь.

   Кровь из перебитой руки почти не идет, видно, поясок хорошо перетянулее, только несколько загустевших капель падают на запыленные башмакисолдата. Но все же надо перевязать, да нечем.

   - Дай гимнастерку, - дергаю его за подол.

   Однако солдат уклоняется.

   - Ну, скажешь, вона ж нова. Тильки в травни отримливали. От нижнейотдири.

   Мы смотрим на него с удивлением. Солдат поворачивается ко мне боком, яотрываю кусок его нижней рубашки и кое-как обертываю руку.

   - Отвоевався! - снова сообщает он и озабоченно добавляет: - От тилькимедаль згубив. - Действительно, над карманом косо висит засаленная сераяленточка медали "За отвагу", самой медали нет. - Теперича ни с чим и додому показатысь.

   Мы молчим, смотрим на нежданного гостя и не можем его понять.

   - Ну ось гарно, - говорит солдат, когда я заканчиваю перевязку, иудобнее устраивается под бруствером. Вещмешок он подвигает под локоть. -Спичну трохы и пийду.

   - Куда ты пойдешь? Там же немцы! - кричу ему в ухо.

   - Га? Винницкий я.

   - Тебе что - не больно?

   Но Панасюк молчит. Мы переглядываемся с Поповым, а пехотинец усталозакрывает глаза и медленно склоняет на плечо голову.

  

  

  

  

  

  

  

   Наше удивление прерывает быстро нарастающий гул.

   Отпрянув от солдата, мы несколько секунд вглядываемся в дорогу, по