Третья ракета

которой, подняв облако пыли, мчится из-за холмов колонна машин. В ихобъемистых кузовах плотными рядами сидят немцы.

   Попов от неожиданности что-то вскрикивает по-якутски и здоровой рукойхватается за механизм наводки.

   - Лозняк, заряжай!

   Я хватаю из раскрытого ящика осколочный и толкаю его в ствол. Нополучается это у меня неловко: гильза застревает, до конца не доходит, иклин не закрывается. Как это иногда делал Задорожный, и подталкиваю еерукояткой лопаты и пригибаюсь.

   Грузно оседая на скатах, головная машина переползает на объезде минногополя канаву и выбирается на дорогу. Неожиданно звучно грохает выстрел.Пыль застилает огневую. Я не вижу, куда попадает снаряд, и бросаюсь заследующим. Снова меня охватывает азарт боя, до дрожи напрягаются нервы, яхочу отрешиться от всех мыслей, не спускать глаз с врагов. Но где-товнутри начинает канючить надоедливый голос: "Ага, вам конец, а он жив! Онуцелеет и будет с Люсей. Говорил о Лукьянове, а думал о себе, ага!"

   Усилием воли я стараюсь заглушить в себе этот голос, сосредоточиваюсьтолько на деле - ползаю на коленях от казенника к ящикам. Попов частостреляет, меня обсыпает песком, оглушает, я не знаю, не вижу, где машины,- вся моя воля и силы собраны воедино: не пропустить их в деревню. Ячувствую, что этот наш поединок кончится плохо, в машинах, наверное,пехота. Но теперь уже все равно.

   А с Поповым в это время начинает происходить что-то непонятное. Онкак-то злорадно оживляется и, согнувшись над прицелом, кричит: "Стой,Гитлер! Назад, Гитлер!" - и еще что-то, но выстрелы заглушают его слова. Яприподнимаюсь на коленях и из-за щита выглядываю в поле. Три машины горятна дороге, несколько, спасаясь от огня, поворачивают в объезд. На плоскомсмуглом лице Попова отражается детская радость: он загнал их на минноеполе.

   - Многа-многа давай! Сильно давай! - кричит Попов и наводит орудие.

   Чувствуется: в колонне растерянность. Два автомобиля, разнесенныевзрывами, грудой железа осели на землю, остальные бросаются в стороны.Хвостовые поворачивают назад к холмам.

   - Давай, Лозняк, заряжай! - в необыкновенном азарте подгоняет менянаводчик.

   Но вот в ящике остаются два последних снаряда, и я, схватив было один,в нерешительности держу его в руках.

   После очередного выстрела Попов оглядывается, сразу все понимает иуныло опускает руки. По его почерневшему лицу текут струйки пота,гимнастерка на спине мокрая, темные глаза встревоженно сузились.

   - Нехорошо. Ай-ай! - говорит наводчик. - Плохо будет.

   Я ползу к ящикам, отбрасываю пустые, их уже много, и всюду на огневойваляются гильзы. Наконец мне попадается что-то тяжелое. За веревочнуюручку я подтягиваю его ближе к орудию и раскрываю. Тут десять снарядовкартечи. Это последняя наша надежда. Но для стрельбы картечью немцыдалеко, и мы начинаем ждать.

   - Ой, Лошка! - снова мрачнеет Попов. - Где Лошка? Снаряд мало. Приказнадо...

   Мы поглядываем в тыл: нигде никого, вокруг изрытое воронками поле. За