Третья ракета

деревней не стихает бой, часто рвутся снаряды, грохочут, ревут моторы ибеспорядочно рассыпается пулеметная трескотня. Видно, немцев дальше непустили, это хорошо, но мы не знаем, что делать нам. Ждать ли Лешку? С нимтоже могло случиться всякое, может, лежит где-либо убитый? Но опять же,как уходить? Рядом дорога, по ней, наверное, пойдут немцы, и мы могли быих задержать, не допустить к деревне. Если бы только были снаряды!..

   Немцы не спешат атаковать нас. Они притаились у дороги и чего-то ждут.Панасюк тем временем спокойно сидит, прислонившись спиной к брустверу.Однако голова его как-то неловко склоняется набок.

   "Неужели спит?" - думается мне, и я дергаю солдата за ногу:

   - Эй, ты! Иди в окоп.

   Но он не шевелится. Тогда я поднимаюсь и тормошу его. Голова Панасюканеестественно перекатывается на шее, и я поражаюсь: в прищуренных егоглазах смерть.

   - Гляди, умер!

   Удивленный, я несколько секунд гляжу на него.

   - Помирал, - соглашается Попов, сидя на станине. - Давно помирал. Тампомирал, - показывает он на пехотную траншею, откуда пришел солдат.

   Эта неожиданная и, казалось, беспричинная смерть незнакомого человекапотрясает меня. Ведь вот только что он был жив и имел право жить, ведь онже действительно отвоевался, и надо же было именно после этого так тихо инелепо умереть!

   - Тащи его яма. Тут не надо ложись, - говорит Попов.

   Я беру Панасюка за руки и оттаскиваю в укрытие. Там опускаю у стенкирядом с Лукьяновым. Лукьянов еще дышит. Я дотрагиваюсь до него, но он нешевелится. Несколько минут я молча гляжу на покойников и думаю: "Кто жеследующий?"

   Вдруг слышу голос Попова:

   - Кривен! Огонь! Огонь!.. Нашто молчи? Огонь!

   Я выскакиваю из укрытия - так и есть! С дороги от подбитых машин кпшенице, пригнувшись, воровски перебегают немцы.

   - Кривен! - кричит Попов.

   Но Кривенок молчит.

   На коленях я подползаю к окопу, заглядываю в него. На бруствере стоитпулемет, рядом валяются пустые ленты. Кривенка здесь нет.

   Мы молча переглядываемся с Поповым. На его скуластом, буром от поталице растерянность.

   - Немец ходи? Плен ходи?

   Я молча пожимаю плечами.

   Немцы тем временем скрываются в пшенице. Попов смотрит то на дорогу, тона картечь в ящике. Но картечи у нас только десять снарядов. Вдруг онхлопает себя рукой по бедру.

   - Ой, дурной Попов! На што послал Лошка?

   - Вообще-то да, - говорю я. - Не того послали.

   - Ой, Лошка хитрый! Бросай нас Лошка.

   Уверенность, с какой говорит эти слова Попов, действует как гипноз.Теперь и мне становится ясно, что Задорожный не вернется. Не за тем пошел!И все же не хочется верить этому. Я отгоняю дурное предчувствие. Все-такикак это он смеет бросить нас? Хочется как-нибудь успокоить Попова, и я