Третья ракета

сегодня, совсем исчезло его сдержанное дружелюбие. Кажется, за весь деньпарень не сказал ни одного доброго слова и будто невидимой стенойотгородился от меня.

   - Слушай, - тихо говорю я. - Ты чувствуешь, что будет? - Он глядит наменя холодными глазами и молча продолжает выбрасывать землю. - Туго, брат,будет.

   - Ну и черт с ним! - бросает Кривенок.

   Я всматриваюсь в парня: вид у него никудышный, действительно, лучше неприставать к нему с разговорами. Но чего это он такой злой сегодня? Развемы чем-нибудь обидели его? Я некоторое время думаю, стараясь что-топонять, и одна догадка появляется в моей голове:

   - Слушай, Кривенок! Ты чего злишься?

   - Ничего я не злюсь, - говорит он и поднимает на меня неласковыйвзгляд.

   - Нет, не скрытничай. Ни к чему.

   Кривенок с яростью вымахивает через голову полную лопату земли и тяжелодышит. Но я жду. И вдруг он выпрямляется.

   - На Задорожного из-за Люси бросился? Да?

   - А тебе что - Задорожного жалко?

   - Плевать мне на Задорожного.

   Так вот оно что! Теперь уже исчезает догадка, теперь все понятно. Ночто я могу сказать ему. Соврать, что Люся тут ни при чем, у меня неповорачивается язык, а сказать правду я не хочу.

   Кривенок молчит. У меня также пропадает охота к разговору, и я налегаюна каску.

   В конце окопчика торчит из земли помятый рукав, я тяну его - это бушлатЖелтых. Странное впечатление производят на меня вещи убитых. Бушлатстаренький, густо промаслен и запачкан грязью, один погон на плечеоторван, на другом красная полоска нашивки. Я помню, как Желтых пришивалее. У него не было тогда иголки, и я дал ему свою с черной ниткой.

   Под бушлатом еще и вещевой мешок. Что-то твердое попадается мне в руки,и не без любопытства я развязываю лямки. Чужой вещмешок - что чужая душа.Я нащупываю в нем вафельное полотенце, портянки, наставление попротивотанковой пушке, пару кожаных подошв, перчатки мотоциклиста сдлинными широкими нарукавниками и на самом дне какую-то замысловатуюшкатулку с лаковой крышкой... Эти находки несколько удивляют меня.

   "Старый, мудрый Желтых, - думаю я. - Ты был богат своим житейским умом,но разве не видел ты, сколько оставалось в ротах таких вот никому ненужных котомок после удачных и неудачных атак? Знал же, но, видно, не могпреодолеть искушения припрятать, сберечь какую-нибудь безделушку, а жизньсвою беречь не умел..."

   Я выбрасываю за бруствер эту незавязанную, теперь никому не нужнуюкотомку и снова беру каску. Сухая, накаленная солнцем земля, как гравий,противно скрежещет по стали. Мне не видно, что делается на поверхности, ноПопов молчит, и в голову лезет всякое.

   Мне вспоминается давнишний наш комиссар, который однажды перед атакойтщательно начищал свои хромовые сапоги, только что сшитыесапожником-партизаном, и был убит через час, даже не запачкав как следуеттех сапог. Встает перед глазами отрядный старшина Клыбов, известный у нас