Третья ракета

разрываю в нише землю, выкапываю оставшиеся гранаты, вытягиваю из-подпеска тяжелые просмоленные пачки с патронами. Кажется, больше тут ничегонет.

   - А у тебя сколько? - спрашиваю я у Кривенка.

   Он нехотя кивает на пулемет, из приемника которого свисает наполовинупустая лента.

   - Это все?

   - Да.

   Я оставляю ему лимонку и с остальным боезапасом переползаю площадку.Люся сидит, как сидела, склонившись над Лукьяновым, опершись на руку, а онстонет и часто, прерывисто говорит:

   - Ну зачем обманывать?.. Зачем?.. Разве этим поможешь... Человекуправда... нужна. Горькая, сладкая... но правда! Остальное пустяки...

   Люся молчит, а он, как-то успокоившись, едва переводя дыхание,произносит:

   - Знаю, умру... В груди жжет... Ноги отняло... Да... - сипит Лукьянов,и в груди у него что-то булькает.

   Люся молчит.

   Какой-то болезненный надрыв чувствуется в его голосе, и янастораживаюсь. Бледное лицо Лукьянова покрывается потом.

   - Конец, - говорит он и умолкает, будто вдумываясь в смысл этого слова.- Что мне теперь таиться? Зачем? Ведь я - трус несчастный, - тихо, но скаким-то необычным напряжением говорит он. - Всю жизнь боялся. Всех!Всего! И соврал про плен-то...

   Чувствую, эти слова адресованы мне, поднимаю на него взгляд ивстречаюсь с его глазами. Но он медленно отводит их в сторону.

   - Да, дружище, соврал. Сам в плен сдался. В окружении. Поднял руки...Не выдержал. Потом понял, да поздно было... И вот все. Конец! Ничто непомогло... - хрипит он.

   Это признание ввергает меня в замешательство. Значит, совсем он не тот,за кого выдавал себя. Мало что он умник, - он трус, существо, достойноепрезрения на войне. Но почему-то я теперь не презираю его. Может быть,потому, что сегодня на наших глазах он наконец победил что-то в себе? Или,может, от этой его искренности? Однако, понимаю я, теперь, перед кончиной,не нужно ему и сочувствие, как не страшно и осуждение. Кажется,единственно важное, что осталось в этом человеке, - запоздалое стремлениек правде, которой, пожалуй, не хватало ему при жизни.

   Лукьянов между тем стонет, страдальчески мотает головой. Люсянастойчиво сдерживает его.

   - Ну ладно, ладно. Лежите тихо. Не надо так.

   - Скорее бы. Жжет... Что ж, храбрость - талант. А я, видимо,бесталанный. Кому нужен такой человек-трава...

   Он плачет. Крупные, как горошины, слезы текут по грязному лицу. Люся,наморщив переносье, ладонью вытирает их.

   - Ну что ж!.. Только не думал... Ужасно и бессмысленно... Три годапозади - и зря... - с обидой говорит он. - Эх! А они, сволочи, всеопоганили... Дайте мне гранату!

   - Зачем вам граната? - говорит Люся. - Вы же не бросите ее.

   Лукьянов напрягается, приподнимается на локте, смотрит на меня дрожащимпредсмертным взглядом.

   - Как же я так?.. Лозняк, дай!.. Может, в последний раз...